Неаленький Цветочек

10

Купец молча стоял во дворе, угрюмо глядя на кусок мешковины, валявшейся на земле. Ермошку он уже давно отослал лошадей в поле выводить, да предупредил лишний раз языком не болтать. Хотя и понимал ясно: где уж тут, все равно вести разнесутся быстро. К полудню, а то и раньше еще может, все судачить будут о пропавшей Беляше!

Вспомнил он сон ночной внезапно. Как лежал в кровати, спал и привиделось ему вдруг, что окна горницы распахнулись на всю. И у самого стола вдруг Настенька проявилась в привычном простом сарафане с густой косой длинной ниже пояса. Молча подошла, цветочек из кондюшки в ладонь взяла. Да и исчезла в тот же миг!

И не мог теперь купец разумом поверить морок то был ночной или явь. Сердце же отцовское беспощадно было: Настенька то к нему приходила в последний раз и подарок свой забрала. И от того грудь отцовскую разрывало от горя.

Значит, погибла дочка его младшая! Значит, не увидит он ее боле никогда!

Так задумался глубоко, что шагов позади не услышал.

Рано по утру Любава на двор спустилась бледная, да с глазами сверкающими.

Как оказывается, в миг жизнь-то поменяться может! И ведь не ожидала она совсем предательства такого гнусного от сестры родной! Шутки-то шутками, но ведь обвинила Гордея ее в самом страшном, что человек только сделать может.

Тут-то весь морок и слетел с ее глаз. Почувствовала на себе, как они с Гордеей над Настей потешались, только Настя никому не жаловалась о том. Все в тишине сносила. А когда батюшка домой возвращался, то тем более говорила, что с сестрами ей ладно да радостно. Любаву же это не трогало, вот она и подыгрывала старшей, потому что наряды с женихами — как-то веселее, чем простые дела по дому, для которых всегда были дворовые девки, да мужики.

Как будто в прошлом вдруг вся та жизнь оказалась. Вот только-только Настя еще здесь была, а больше — нет. И в доме так стыло и мрачно стало в одночасье. Да и сама Любава за эти сутки словно поменялась насовсем. Еще недавно то и дело, что звонким смехом заливалась, а теперь к украшениям своим даже не прикоснулась — постыдными они ей стали, будто молчаливо кричали о ее прошлом равнодушии.

С Гордеей она больше не разговаривала. В вечеру, поднявшись в горницу, вскинулась было на нее так, что аж щеки огнем запылали, да только встретила холодное презрение. Гордея на своей кровати сидела и медленно, будто и не случилось ничего, косу расплетала. Медленно ленты сворачивала, да в шкатулку убирала. Гребнем с самоцветами волосы расчесывала.

Любава в тот момент ужас испытала. Показалось ей, что и не сестра ее вовсе на кровати сидит, а нечисть гадкая. Ведь не может же родная сестра горя от потери не испытывать?

Опешила Любава, замолчала резко. А старшая на нее взглянула спокойно так и лишь хмыкнула:

— Батюшка мне поверит, а ты лучше не иди супротив меня. Ничего твои выдумки не изменят, — с этими словами Гордея улеглась на пышную перину и отвернулась.

Любава потрясенно смотрела на спящий силуэт сестры, и находиться с ней в одной горнице ей больше не хотелось. А идти в скромный уголок Насти было страшно.

Кое-как ночь провела, навертелась вся, измучилась. Да плакала много и долго. Мысли же они ночью хорошо приходят. А Любаве было над чем подумать. Внутри ведь себя она корила, что не вмешалась и не остановила Настю. А ведь могла! Могла! И знала о том. Самой себе ведь не соврешь! Зеркало все равно правду скажет.

И вдруг встрепенулась Любава. Глаза широко распахнула. Вспомнила она про зеркальце! Старый гостинец батюшкин, что просила еще очень давно. Зеркальце не простое было, а волшебное. Могло оно показать разные чудеса диковинные, что в заморских дальних землях водились, да на вопросы отвечать.

Только какие вопросы были в то время на уме у Любавы? Где ленты самые красивые достать? Кто из парней ее на ярмарке на хоровод выберет? Да кто подарки подарит и свататься придет!

Дрожь холодная пробежала по телу. Тихо поднялась Любава в ночи, пока Гордея спала. К сундуку своему с приданным подошла, что в изголовье кровати стоял, да тихонечко крышку приоткрыла. Там среди вышитых тканей дорогих, да украшений жемчужных, яхонтовых и настоящих адамантовых, в тряпицу серебристую завернутое небольшое зеркальце лежало. Обернулась Любава тихо, убедилась, что спит сестра, да осторожно в руки его взяла.

Поверхность зеркальца серебрилась и переливалась мягкими волнами. На носочках приблизилась Любава к окошку, да прошептала тихо, словно туман с поверхности дыханием сгоняла:

— Зеркальце волшебное, покажи, чья вина в пропаже Насти?

Прохладная поверхность мгновенно ожила и засияла, так что Любава испуганно прикрыла его ладонью. Глаза же не отрывались от того, что показывала ей зачарованная вещица.

Сначала увидела ярмарку яркую праздничную, где случайно среди торговых лавок сошлись Гордея с Шужем, да тихими шепотками обменялась, расходясь по сторонам. Белояра кузнеца затем показало ей зеркальце, за которым Гордея незаметно, словно кошка голодная за добычей наблюдала! Потом снова Шужа, но уже в другие дни, а затем перед глазами их горница показалась перед самым уходом Насти, где они еще все втроем стояли.

А потом вдруг совсем темна поверхность зеркала стала, словно пеленой плотной покрыло, и Любава вдруг ужас настоящий испытала. Видела только мелькание мужских рук, как будто кто-то схватил в темноте, но досмотреть не успела!

В миг ощутила сильный удар по руке. Хрупкое, почти невесомое зеркальце упало на деревянный массивный пол, и тонкая поверхность осыпалась на пол серебряной пылью.

— Ишь, что затеяла! — в темноте лицо Гордеи было страшно перекошено, так что Любава застыла на миг, видя будто совсем чужое лицо… — Не докажешь ты ничего батюшке, и не пытайся!

— Так ты Настю со света свести из-за Белояра захотела… — потрясенным голосом произнесла Любава…

Да тут же пощечину получила. Такую, что в глазах аж яркие искры разразились.

— Думай, что говоришь, — самодовольно хмыкнула старшая, в миг пряча свою ярость, и скорее демонстрируя удовлетворение от того, что ни что больше не могло доказать ее вины. Зеркало то лежало разбитым у ее ног. — Украшениями своими занимайся, поняла? А то, вон, зеркальце-то разбила... — и с этим словами Гордея как ни в чем не бывало снова легка спать, оставляя Любаву потрясенно стоять на остывшем полу.