Неаленький Цветочек

14

За ярмаркой веселой да яркой не заметно было, как день прошел. Товары были все распроданы, а диковинные и редкие вещицы — так почти сразу разлетелись по новым хозяевам. Торговцы, да купцы споро пересчитывали выручку и раскладывали по мешочкам кожаным и довольные расходились по корчмам отметить хорошую торговлю, заодно последними вестями обменяться. То народной традицией было. И, конечно, в корчму шли только мужчины. Нечего бабам было мужские дела слушать, да судачить потом направо, да налево, растрезвонивая всем подряд.

У Никиты дела шли особенно споро потому, когда день за половину перевалил, всё уже раскупили у него. Хорошо люди знали, что Матвей Еремеич всегда только хорошие и добротные вещи привозит. Так что, если кто хотел для своих дочерей на выданье что-то необыкновенное заморское, чтобы потом похвалялась девица обновкой, какой ни у кого больше не было, то прямым делом сразу к нему и спешили.

Еще смеркаться не начало, а Никита, не торопясь особо и наблюдая за народными зимними гуляньями, прилавок свой убрал, да купил своим помощникам по угощенью за труд исправный. Работнику — наливки ягодной крепкой с парой пирогов, а Стешке, помимо пирогов, еще и пряник расписной достался! Ох и засиял парнишка, когда дар такой увидел. С разрешения Никиты понесся домой матушку, да младших своих братьев и сестер угостить. Ведь редко, когда выпадало его семье трапезничать так по-барски.

Наблюдая за радостным парнем и тихо посмеиваясь, он и сам немного выпил горячего сбитня прямо тут на морозе и с аппетитом съел целый большой растягай. Еще пирогов накупил для купца и дворовых, чтобы всех угостить. Пока работал, некогда ему было смотреть, кто из домашних успел сходить на ярмарку, а кто делами был занят, поэтому каждому небольшой гостинец прикупил. Не жадный совсем был Никита, но цену труду знал хорошо.

Вернулся в дом, отчитался перед купцом, все заработанное от продажи честь по чести передал Матвею Еремеичу. И не успели они дела торговые закончить обсуждать, а тут уже сытный стол на ужин накрыли, еще пирогов Никитиных порезали, да свои приготовили. И вроде сидели все вместе, а чувствовалась вокруг молчаливая печаль на темную тень похожая. Поблагодарив купца за еду, отправился дальше Никита в самую большую корчму в городище, чтобы с мужиками потолковать, вести какие послушать, да узнать, как там князь пресветлый в Нов-Городе поживает и какие указы торговые вышли, выросли ли пошлины в казну.

Там-то на пороге и столкнулся он с троицей ненавистной. Шуж, Ёрш и Могута уже сидели за столом с еще двумя незнакомыми купцами, судя по лицам, издалека приехавшими, и выпивали с ними, особенно на мёд налегая. Уж о чем они договариваться могли, то Никите неведомо было, но от их вида развесёлого потяжелело на душе. Прошёл он мимо, не здороваясь, и направился в глубь корчмы к знакомым мужикам.

***

Могута прямо-таки сиял. И не от счастья, а от количества выпитой медовухи и наливок, хотя в его понимании счастье можно было отмерять выпивкой. После кусачего мороза за окном, да обильного перекуса с принятым на грудь, парень разомлел и немного опьянел. Он уже едва вслушивался, о чем тихо переговаривались Шуж с Ершом и двумя дальними торговцами, и, по правде, все равно ему было. Мало что он понимал в эти делах, да тонкостях — всё в их троице решал Шуж. А, значит, как он сказал, так и будет. Он давно принял это за молчаливый уговор: с него каменные кулаки, а с них — хорошая доля во всех их делах скрытных. И даже ни малейшего сомнения не было у Могуты, что приятели его обманывали также, как и остальных.

Наконец, дойдя до той степени опьянения, когда он уже с трудом мог стоять ровно и не заваливаться на сторону, он, тяжело покачиваясь, вышел в ночную зимнюю стужу. От корчмы надо было подняться на пригорок, да свернуть разок, чтобы к теремам зажиточного люда выйти. Заплутать, ну никак нельзя было.

И, вот, идет Могута в валенках теплых, под ногами снег похрустывает звонко, а вокруг зимняя благодать. По пути несколько дорожных столбов стояли, в которых ярко горели факелы (воины дружинники строго отвечали за ночной огонь. И, когда в очередной раз выходили на обход, проверяли, что дорога освещена). От удовольствия он даже напевать что-то начал. Все-также качаясь, взобрался на пригорок, а отсюда до дома рукой подать…

И вдруг лай раздался за спиной… такой, что аж кровь в жилах заледенела. Могута резко обернулся, да от страха и мёда выпитого покачнулся сильно и неловко на колени бухнулся. Смотрит в зимнюю тишину, а за спиной никого… Темнота абсолютная… и дорожный столб, что минул только, не видать. А лай яростный вместе с рычанием уже сбоку слышится. Могута сглотнул, встать попытался, да ноги заплетаются, не дают, а у самого поджилки от ужаса трясутся. Кое-как поднялся, выровнялся и поспешил к границе следующего светового столба. Только не успел добраться до него, как огонь в факеле погас, словно сила неведомая, гневаясь, задула его. И вой вдруг мертвящий протяжный раздался чуть впереди, а никого и не видать!

Тут уже Могуте совсем не по себе сделалось, протрезвел он слегка. Быстрее кинулся вперед к еще горевшему столбу в дали, да тут сбоку как будто белая шерсть промелькнула и исчезла.

— Чур меня, чур, — бормотал испуганный до жути детина, пытаясь дойти до спасительного света и поворота к дому, — пошла прочь нечисть всякая! Я под защитой! Велес великий, защити меня! Матушка всеблагая, помоги! — вой раздался еще громче совсем рядом, и белая пушистая собака вышла перед ним на дорогу… Глаза во тьме ее странно мерцали и переливались. Могута тут же узнал убитую им псину купца. Даже отметина на её голове осталась на том месте, куда рану нанес.

Огромная собака медленно двинулась на него, опасно рыча…

Губы у Могуты затряслись, глаза стеклянные совсем сделались. Заревел мужичина в голос, что аж сопли полились.

И вдруг замер, увидев нечто во тьме, а затем, как подкошенный, замертво в снег рухнул.

--------------------------------------

Дорогие читатели!