Небеса говорят молча

Старец в ночи

     День давно перевалил за середину. Солнце клонилось к закату. Рассеянный свет, льющийся через узкие окна с высоты купола, хорошо освещал стены. В церкви тихо. Изредка поскрипывали леса, на которых стояли писцы, да позвякивали в руках у подмастерьев песты для растирания красок. Терщики творили краску: смешивали растертые в порошок минералы со свежими яичными белками.  У открытых ворот храма один из прибившихся к артели мальчишек-помощников раскалывал яйца, отделял белки от желтков: последние он собирал в высокие глиняные кувшины. Двое ребят помладше уносили собранные желтки в иконописную мастерскую и на кухню монастырского подворья.

     Близился Яблочный Спас, Осенины, а значит, и конец их страдной поре.  Мастера торопились, но не было суеты в их поспешной работе. Уже спустились на нижний ярус и расписывали церковь земную.

   В проеме открытых ворот возник силуэт священника. На пороге притвора появился Никифор. Богатырскую фигуру парня туго обтягивал подрясник.

  – Бог в помощь!

  – Во славу Божию!

   – Глядите, кто пришел! 

   – Микита!

   – Никитушка! Ты когда это в монахи податься успел?! – донеслось с лесов.

Подмастерья побросали работу. Писцы свесились с деревянных платформ, радуясь неожиданному перерыву, возможности дать отдых глазам и затекшим рукам и побалагурить.

   – Гляньте-ка на него. Сподобился…

   – Принарядился.

   – Подрясник в плечах не жмет?

  Опустив глаза, чтобы скрыть промелькнувшую веселую искру, и притушив улыбку, осветившую на мгновенье лицо его в ответ на озорные выкрики мастеровых, Никита изо всех сил старался сохранить сдержанно-серьезное выражение лица, всем видом давая понять артельщикам, что пришел сейчас по долгу службы.

    – Акинфий, – негромко позвал он знаменщика. – Владыко зовет.

И еще тише, чтобы услышал только подошедший мастер:

   – Хочет знать, успеете ли в этот год лики закончить.

Акинфий понимающе кивнул.

   – Успеем, как не успеть.

   Был инок Никита не без умысла приставлен самим архиепископом наблюдать за постройкой нового каменного храма и его росписью: присматривал за княжим жалованным иконописцем. Проверял   работу кузнецов, что поставляли гвозди для стен и для сводов церковных, и за купцами приглядывал, чтоб не смошенничали, привезли настоящую ростовскую известь.   Но видно недюжинная силушка рвалась наружу, и потому не брезговал Никита физической работой – любил время от времени помахать топором, как на постройке лесов для пришлой артели мастеров-иконописцев.

   – А что, крепко держится? – ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Никита и, взявшись за столб, потряс его.

   – Крепко! Крепко! – раздались голоса.

   – Не боись, выстоит!

   – Теперь-то выстоит, – негромко откликнулся от дверей Акинфий. – А сколь раз из-за гнилого тёсу работу останавливали?! – обратился он к молодому иноку.

    – Что ж это, Отче, – осерчал вдруг знаменщик. – Ежели не грек роспись ведает, так можно и гнилья, извести незрелой, яиц тухлых подсунуть. Да не в срок. А теперь – успеем ли?! – закончил он глухо.

    – Недостаток какой у тебя сей год или не доброе привезли? Я ли не стараюсь?  И ты постарайся, Мастер! Али не ведаешь, что князь желает, чтоб храм его во всем наш превзошел? Потому и казны не жалел, греков из самого Владимира выписал, лучших каменщиков переманивал. А иконописец его жалованный, коего он нам по доброте душевной в помощники ладил? Или не помнишь, чем дело оборачивалось? – почти прошептал монах.  

   – И то верно, – стих знаменщик.  Взглянув в озабоченное посуровевшее лицо Никиты, снова понимающе кивнул и вышел из церкви.

     Тень сбежала с лица священника и, скрывая улыбку, монах вышел за Акинфием.

   «Всё ж не выдержал Акинфий», – думал Иоанн, с высоты лесов наблюдая за происходящим. «Велик заказ и мзда немалая. Писать бы да писать. Эх, красота не земная…» Неяркий дневной свет падал из высоких окон на небесную голубизну стен, заставляя воздух храма светиться.  Растворяясь в рукотворном небе, терялся в вышине бело-голубой купол, унося за собой ввысь.

   Это первый храм, где молодому художнику доверили писать от прорисовки до росписи. Справляется Иоанн, как сам не думал. Акинфий его нахваливает. «Будет кому после меня артель принять».  Иоанн посмотрел на стену перед собой. Сколько он уже фигур выписал, эта не дается. И не архангел, не апостол – ангел небесный, а нет в лице его ангельском ни печали, ни радости. Ничего не выражает плоское лицо его, нет жизни в глазах. Тусклой белой пеленой окутано тело. Не исходит от него божественный свет. Бьется, Иоанн, бьется. Где это видано, третий раз штукатурить стену заново?!

   «Ни лика, ни одеяния. Уж не сглазил ли кто?» Видя нежданную заминку, Акинфий, парня на посад отпустил. В самую горячую пору на день с лесов согнал. «Иди, – говорит, – на городскую жизнь посмотри, на корабли, что в гавани теснятся, на заморские чудеса. Отдохни душой, только в драку не лезь – руки береги. Случись что, никакие волхвы-знахари, монастырские лекари да варяжские ведуньи тебе руки не выправят».

   Этим утром Иоанн сам дотер себе краску. Еще не знает как, но оживет сегодня   под его кистью ангел, засветятся его одежды, изойдет изнутри благодатное сияние. Иоанн глянул вверх, на парящих в высоком церковном небе архангелов, выше, еще выше. От уходящей ввысь глубокой синевы закружилась голова.

   Неожиданно Иоанна будто кто толкнул, и прямо над собой он услышал голос.

   – Вставай!

 Он открыл глаза и увидел склонившегося к нему благообразного старца.

   – Вставай, говорю! 

   Иоанн сидел, прислонившись спиной к деревянным перилам, и   непонимающе смотрел на старика. «Что это я, задумался что ли?» 

В церкви стемнело. Свет бледной ночи с трудом освещал середину храма, оставляя в густой тени пределы.

Фигура старца отдалилась. Полу сон – полу явь.  «Заснул?!» – лихорадочно соображал Иоанн, поднимаясь на ноги. – «Сам не заметил, на лесах заснул! Что ж никто не разбудил-то?!»