Небо без знамен

Глава 14. Последний рыцарь

Лорд Гринт и прежде задавался вопросом, как именно его ревностное парижское бдение послужит на благо короны; и, надо сказать, первая встреча с Вильямсом в это ясности не привнесла. Ничуть не обманутый учтиво-вежливым приемом, коим его пожаловали с головы до ног, юноша пребывал в смятении, на которое время влияло самым губительнейшим образом: оно расползалось в душе юноши, словно дрянная зараза, паразитируя на лучших его порывах до тех пор, пока они не превращались в бесцельные всплески раздражительности. В воздухе вслед за удушливой пылью вилась дымка разочарования, от растраченных в праздном безделье дней тянуло затхлой сыростью - этот запах преследовал юного англичанина повсюду. Красоты Парижа, утратив блеск новизны, походили на сплошное въедливое пятно, и лорд быстро утратил к ним интерес: в конце концов, так ли уж мало в мире этих красивых, несравненных городов, «сокровищниц культуры», в которых, тем не менее, умираешь от смрада и скуки. И чем французская столица могла превзойти их, кроме как склочностью своих обитателей?

Не имея иного досуга, кроме самобичеванья, юноша пристрастился к долгим завтракам, в ходе которых можно было бросать тоскливые взгляды на порабощенную рюшами каминную полку, и почти никуда не выходил из дому. Кроме того, у него появилась навязчивая привычка постоянно смотреть на циферблат, словно отмеряя в уме количество секунд, безнадежно улетевших в пустоту. Столь важным было для него это занятие, что юноша обзавелся новыми карманными часами в лавке недалеко от Пти-Шатле, и даже заказал для них символичную гравировку «Fugit irrevocabile tempus» (лат. Бежит безвозратное время) – видимо, чтобы лишний раз напомнить себе о кощунстве положения, в котором его оставили. И даже отсутствие  минутной стрелки не помешало лорду установить ежечасный ритуал: подцепить пальцами плоскую крышечку, вытянуть часы из кармана весты, и, водрузив на стопке бумаг, лицезреть неизбежное. Вздыхал он при этом так часто и столь проникновенно, что даже Рамбле, исчерпав за несколько суток пару сотен острот, сочувственно посоветовал ему сходить на прогулку.

- А то вы грешным часом начнете со своей побрякушкой о бренности мира рассуждать, как со злополучным Йорком. Или как там звали этого…

Юноша не мог этого видеть, но француз за его спиной выставил вперед руку, и, вытянув пальцы вверх в мнимой хватке, проникновенно смотрел на пустую ладонь.

- Не припомню момента, когда мои дела начали касаться вас, сударь, - холодно заметил лорд, раздраженный уже тем, что кто-то может видеть его в подобном настроении.

Рука, задержавшись ещё на мгновенье, медленно опустилась, и француз перевел взгляд на нависающий над столом белокурый затылок.

- Дело ваше, - заметил он минутой спустя со свойственным ему равнодушием. – Как по мне – можете хоть плесенью тут обрасти, обложившись горой из томов Гомера, а после повеситься на цепочке от часов.

Лорд безразличным взглядом покосился на груду томов, выписанных им из университетской библиотеки.

- Это Горгий. «Трактат о не-сущем»…если вам это имя говорит о чем-то.

- Кроме того, что вы отвратительно дотошны? Ну, пожалуй, то, что этот ваш Георгий…

- Горгий.

- Да хоть Марк Аврелий, - снисходительно заметил Рамбле. - Кто бы он ни был, вряд ли превратившийся в труху греческий ученый зашифровал в своих писульках решение для ваших мрачных дум.

Лорд принял стоическое решение демонстративно промолчать. 

- Идите, пройдитесь по мосту Сен-Мишель. Зайдите в какой-нибудь салон. Найдите доктора словесности и перескажите ему ваш чертов трактат. Для начала. Так проблемы не решаются.

И вновь тишина была единственным ответом на сие щедрое предложение. Рамбле повернул голову, но лорд Гринт смотрел прямо перед собой: спина вытянута в струну, ни единой складочки на рукаве халата.

- Милорд?

- Софист.

- Прошу прощения?

- Горгий, - отрывистым голосом заметил юноша, - был софистом. И учителем красноречия. Не совсем верно называть его ученым. Впрочем, если вы приверженец того, что философия - величайшая из наук, вам это простительно. 

Гордости лорда, и без того задетой, очень повезло, что тот сидел спиной к французу – взгляда, адресованного ему, она бы не выдержала.

- Как знаете…господин шпион.

Как назло, из Версаля шли самые веселые вести. Лорд Генри осчастливил «дражайшего товарища» целой одой о кулуарах придворной жизни; что, впрочем, было и вполовину не так раздражающе, как дурно завуалированные насмешки, сочившиеся из каждой новой строчки. Несколько раз юноша порывался отложить письмо прочь, разорвать и выбросить клочки в окно; и все же, презирая себя за слабость, он выучил его почти наизусть: исписанные убористым почерком страницы дышали жизнью, свежестью, красотой, пусть и чуждой лорду, но хорошо знакомой. От герцога тоже пришло послание – краткое, пропитанное теплом, от которого на душе у лорда становилось еще гаже. Посол Англии вновь перечислял все свои предостережения и заклинал своего крестника во всем положиться на господина Вильямса.

Когда пришла пора сочинять ответ, лорд как можно честнее изложил свое положение и испросил совета на случай, если господин Вильямс и теперь не захочет вспомнить, перед кем держит ответ. Но, едва закончив трактат, он перечитал его и с презрительным смешком отправил себе под ноги.