Небо без знамен

Глава 25. Костюм для господина Прево: часть первая

Утро  выдалось на редкость чудесным. Ласковые солнечные лучи, облагородив стены отливом чистого золота, медленно прокрались по повидавшей на своем веку мебели, узор за узором, уголок за уголком, волоча за собой искрящийся, теплый след. Чем ближе к постели, тем рассеянней и мягче становился их манящий блеск. Наконец, самая кромка  солнечного блика скользнула по перьевой подушке, пробежалась по густым каштановым кудрям и легким поцелуем коснулась глаз спящего. 

Антуан де Рамбле, зажмурившись, пробормотал проклятье и одним размашистым движением задернул полог, отворачиваясь к стене. 

День обещал быть долгим и на редкость паршивым. 

В обыкновенный паршивый день ритуал пробуждения достопочтенного портного следовал вполне определенному, устоявшемуся в веках алгоритму: зарывшись лицом в подушку и натянув одеяло с головой, как бы защищая вместилище своих мыслей от надвигающейся угрозы в лице реального мира, шевалье еще несколько часов подряд скрупулезно выторговывал у своего чувства вины право на безделье. В зависимости от того, какими именно последствиями грозила шевалье его добровольная нетрудоспособность, совесть могла заломить цену справедливую, либо чрезмерно большую, но от сделки никогда не отказывалась, так что даже в подобном положении Рамбле удавалось сохранить поразительное единодушие с собой. Да и в общих чертах, шевалье всегда был ярым сторонником постулата, что, если необходимость диктует встать ни свет, ни заря, то гораздо разумней и приличней не ложиться вовсе, чем истязать себя адовыми мучениями в лице раннего пробуждения. 

Однако именно это утро отличалось от всех прочих. И то, в какую именно сторону было это отклонение - в лучшую или худшую - можно было понять хотя бы по тому, что из нежных объятий постели Антуана де Рамбле вырвал тихий, раздражающе-настойчивый стук в дверь, источником которого являлась хозяйка дома. 

- Антуан, приношу извинения за столь неприличный вопрос, но…вы еще в постели? Вы в потребном виде? 

Мелкий и дробный, как марш рассыпанного по полу бисера, стук продолжался, постепенно наращивая свою интенсивность.  Затем кто-то попытался аккуратно толкнуть дверь - разумеется, только для того, чтобы обнаружить, что она благоразумно заперта на ключ, который - вот уж случайность! - все еще торчал в замочной скважине, препятствуя любой попытке проникновения.

- Антуан, дорогуша, мне действительно очень жаль прерывать твой заслуженный отдых, - прошептала мадам Люмпен, продолжая свои ненавязчивые попытки растрясти дверь. По общему впечатлению казалось, что в комнату ломится полчище воинственно настроенных лилипутов. - Но там, внизу, крайне величественный господин требует твоего общества, и я правда думаю, что тебе стоит к нему спуститься. 

Антуан де Рамбле перевернулся на бок, с величайшим трудом разлепив один глаз, которым и уставился в полнейшем безразличии на бьющуюся мелкой дрожью дверь. В глубине души он, должно быть, сожалел, что единственная преграда между ним и домовладелицей не имела возможности поглощать ещё и звук.

- Он выглядит недовольным, очень спешит и с каждой секундой гневается все больше. И знаешь, хоть я и не люблю делать поспешные выводы… - суетливый голос мадам Люмпен опустился до вкрадчивого шепота, - …мне кажется, этот человек имеет отнюдь не малый вес в обществе. Святая Мария Магдалина, и это с самого утра! Антуан, ты знаешь, что я бы ни за какие гроши не отдала бы тебя в руки недоброжелателей, будь ты хоть трижды виновным, но ты действительно ничего не натворил? Если тебя опять арестуют прямо в моем доме за то, что ты нагрубил незаконнорождённому племяннику герцога Оверни…

Второй глаз присоединился к первому, но почти тут же они оба исчезли под ладонью. Перевернувшись на спину и закрыв верхнюю половину своего лица, Рамбле боролся с тошнотой от реальности, и все явственней тяготел к аскетическому образу жизни; желательно притом, чтобы она протекала где-нибудь в глуши сибирских лесов, наедине с землянкой топором, которым можно порубить дрова и непрошенных гостей. 

- А вы, случаем, не поинтересовались, какого черта этому важному господину надо? - промычал он, совершая поистине героическое усилие над собой и чувствуя себя незаслуженно милосердным, как правитель, вынужденный простить заговорщиков в угоду своему двору. 

Стук, хвала Господу, прекратился. 

- Ох, я пыталась, конечно же, но  поведать это он мне отказался. Прямо-таки наотрез! Заявил, что будет говорить только с вами, и без всяческого посредничества! - зашептала домовладелица, столь тихо и таинственно, что, чтобы слышать ее разборчиво, необходимо было в буквальном смысле прильнуть к двери с другой стороны. Чего Рамбле делать, разумеется, не собирался. - Зная…в каком настроении ты обыкновенно бываешь по утрам, я попыталась убедить его зайти в более приемлемое время, но он страшнее божественной кары, так что у меня слезы наворачиваются, когда он на меня смотрит. Я решительно не могу противиться его воле, Антуан, что же мне делать? 

Грудь шевалье начала медленно подниматься бугром под тонким одеялом, но, едва сформировавшись, бугор начал скоропостижно таять, пока окончательно не сровнялся общим ландшафтом обреченно лежащего тела. По этим признакам можно было понять, что дворянин только что испустил беззвучный вздох. 

- Антуан? Антуан, ты меня слышишь? 

Стук возобновился, и к нему добавились  некие своеобразные звуки, похожие на царапанье. 

Антуан де Рамбле принял преимущественно-вертикальное положение относительно постели. Его лицо выражало презрение к роду людскому и вселенское смирение, которое сумел бы разделить разве что Марк Аврелий, когда на его плечи свалилась тяжесть в виде римского венца. 

-  Антуан, этот господин прямо сейчас ожидает меня внизу. Хоть мне и стыдно это признавать, я страшусь даже мысли о том, что будет, если я возвращусь к нему без вас! Как человек чести, мой давний друг, почти что родной сын, вы ведь не сможете оставить меня в подобном положении одну! После всего, что я ради вас сделала!…