Небо без знамен

Глава 26. Костюм для господина Прево: часть вторая

Воспользовавшись тем, что его торжественное явление обратило мыслительные процессы в голове гостя в бегство, Рамбле начал с того, что хорошенько рассмотрел утреннего визитера. Человек, обладающий столь пакостливой помехой, как чувство такта, возможно, озаботился бы тем, чтобы проделать операцию как можно более незаметно для рассматриваемого, но достопочтенный французский портной считал подобные расшаркивания ниже своего достоинства. Как и полагается человеку искреннему и добродушному, он полагал, что если уж придерживается о человеке какого-либо мнения, эта персона вполне достойна того, чтобы об этом мнении узнать.  

Итак, ничуть не стесняя себя, перекрестив руки на груди, дорогуша Антуан оглядел незваного посетителя сперва сверху вниз, затем - снизу вверх,  и лишь нечаянный порыв снисхождения, зародившийся в благородной душе, помешал Рамбле во весь голос воскликнуть: “Впрочем, я погляжу, визит срочный, и случай действительно на грани катастрофы! Если позволите, готов незамедлительно приступить к спасению. Что бы сейчас на вас ни было, оно явно пытается вас сожрать”.

Впрочем, даже сильнее, чем смех, облачение гостя вызывало в нем чувство щемящей тоски, равно как глубокое разочарование в своем жизненном пути. Ведь это подумать только: в этом мире, да что там - в том самом городе, где он до кровавого пота изводит себя, стремясь довести до совершенства то, что в конце концов все равно возненавидит (ибо, как говорится, non est terminus ad perfectionem*), кто-то искренне считает, что может запросто наплевать ему в душу тем, что обрядится в  костюм потрепанной псами казарки, над чучелом которой пару лет надругались ювелиры, и в таком виде явит себя ему в качестве клиента. Пресвятая дева Мария, спаси его грешную душу! 

Имея вполне живое представление о нраве досточтимого Рамбле, можно было бы сделать вывод, что он, по своему обыкновению, слегка исказил действительность, придавая ей чуть более пригодный для насмешек облик. Но с сожалением вынуждены отметить, что удар, нанесенный тонкому эстетическому восприятию шевалье, был молниеносным и подлым. Явившийся в дом мадам Люмпен господин являл собой тот самый неизлечимый случай, когда полнейшее отсутствие вкуса дополняется прихотью его неустанно демонстрировать и щедро выделенными на это предприятие суммами. Здесь присутствовало решительно все, что только можно было призвать в ряды франтовской кавалерии: обшитые чистым жемчугом и золотой нитью обшлага кафтана, обсыпанные сапфирами и жемчугом карманы, обшитые отвороты белоснежной сорочки, торчащей из-под устрашающего вида белоснежного питона из кружев, плотно обхватившего шею гостя, камни на пальцах, на швах кюлотов, на чулках, меж бантов туфель, даже по бортам шляпы блестели кричащей роскошью перламутровые капельки. Да что там! - перо на ней покачивалось вовсе не оттого, что было столь дурно приделано: его то и дело клонили в разные стороны пришитые тоненькие нитки жемчуга.  

Со стороны казалось, что с неба пролился целый град даров морских глубин, и несчастному просто не посчастливилось попасть под бурю. Иначе никаким образом нельзя было объяснить логику, по которой узоры из жемчуга появлялись в тех или иных местах: расположенные в таком показательном отсутствии закономерности, они обязаны были быть либо стихийным творением  природы, либо намеренным порождением ума, таящего ненависть к человечеству. Добропорядочного портного не отпускало чувство, что, стоит ему хорошенько тряхнуть господина за плечи, на то, что рассыплется по паркету, он сможет прожить в праздном безделье не один десяток лет. 

Вполне возможно, что, оправившись от удара в виде слепящей роскоши, находящегося напротив человека еще можно было воспринимать в качестве существа разумного, потенциально, даже собеседника. Но помимо страсти к превращению себя в  самое дорогое на свете панно, господин также страдал отрицанием некоторых недостатков своей фигуры. К примеру, он пребывал в убеждении, что узкие, костлявые плечи можно ловко скрыть подшитыми к камзолу подкладками, выпирающими в разные стороны, как крылышки свежеобщипанного гусака. Также, по мнению гостя, мешковатость являлась гарантированной панацеей от худощавости, и, уж конечно, никто и подумать не посмеет о невыразительности и бесхарактерности лица, если как следует поработать над ним пудрой, а затем нахлобучить сверху парик, из волос которого вполне удачно могли бы свить свои гнезда дюжина сорок.  И все при этом - из ткани высочайшего качества, неприлично дорогое, бросающееся в глаза, кричащее.

Хотя выводы, навеянные столь пристальной экзаменацией, можно было легко прочитать по поблескивающему нефриту глаз, внешне Антуан де Рамбле сохранял облик самый добродушный и благожелательный. Но именно он, как ни странно, и вывел нежданного посетителя из себя.

Как только чаша накипающего терпения окончательно вспенилась и вышла из берегов, гость поспешил подняться со своего кресла. Отчасти это действие было вызвано тем, что господина выводила из себя необходимость смиренно взирать на собеседника снизу вверх; но, надо сказать, смена положения оказала ему медвежью услугу: даже на каблуках мужчина не доставал Рамбле макушкой до подбородка.  

Старательно делая вид, что подавляющее атлетическое превосходство собеседника осталось без внимания, посетитель втянул в себя воздух, готовясь разразиться грозной тирадой. Ноздри его длинного, крючковатого носа трепетали, предвещая бурю, а густые брови дрожали, стремясь придать лицу то ли суровое, то ли испуганное выражение. Казалось, уже ничто не остановит этого оскорбленного в лучших чувствах, достойного мужа от самой яростной отповеди, однако затруднение все же возникло: дело в том, что господин не имел ни малейшего представления о том, что ему следовало говорить.

Не то, чтобы ему никогда прежде не приводилось отчитывать людей: как раз напротив. Но все они были обычными служащими с весьма небогатым воображением и давно увядшими зачатками собственного достоинства: писари, секретари, неказистые чиновники, которые чахли быстрее, чем маргаритки на солнце, стоило хоть кому-то выше рангом повысить на них голос. Слуги, толпами сновавшие по его недавно приобретенному особняку недалеко от Пти-Шатле, тоже никуда не годились: послушание укоренилось в них столь глубоко, что, скажи любому из них, что турки разграбили Иерусалим по его вине, тот с готовностью посетует на свою неспособность защитить Гроб господень.