Небо без знамен

Глава 12. Игры разума, или Самый честный мерзавец Парижа

Если бы лорд Гринт когда-либо задался идеей написать монографию, то следующие пять дней свой жизни, с двадцать второго по двадцать седьмое сентября 1669-го года, были бы отмечены в ней как самый искренний приступ упрямства, который когда-либо парализовывал его волю.

Ситуация столь же поэтична, сколько и нелепа. За ночь мысли юноши пришли в состояние относительного порядка. От кошмарных событий вечера его теперь отделяют часы блаженного забытья, голова его свежа, а отдохнувшее тело склоняет скорее к неторопливости и спокойствию, чем к злости. Юный лорд имеет все причины покинуть дом, присутствие в котором рано или поздно довело бы его до нервного припадка. И, что  важнее, это действие не требует от него решительно никаких усилий. Стоит лишь подать слуге знак да со спокойной совестью выйти за дверь, и все кончено. Не столь уж сложное свершение, даже при вывихе ноги.

Однако лорд медлит. Он бранит слугу за то, что тот слишком медлителен, и Джеймс в полном недоумении заканчивает разбор вещей, которые, по его скромному мнению, следовало бы уже выносить наружу. Он улыбается и желает доброго утра мадам Люмпен, взирающей на него с вежливым недоумением. День пролетает в напряжении, незримыми нитями расползающемся по дому, но и к вечеру облегчение не приходит. Восход луны, ее движение по небосводу, последние блеклые лучи, тонущие в алом зареве на горизонте – и все повторится снова. Ссылаясь на ряд малозначительных обстоятельств: боль в ноге, ожидание ответа от Вильямса, усталость, отвращение к суете постоялых дворов, - юноша день за днем продляет свое присутствие на улице Могильщиков.

Причина? В ответ на этот вопрос лорд Гринт демонстрирует свой природный дар к дипломатии. Он молчит и улыбается, пряча за мнимой беспечностью зияющую пустоту: лишь её-то он и мог предложить в качестве ответа.

Легче всего, безусловно, было преподнести все это как «дело чести». Честь, к счастью, понятие столь пластичное, что в дворянском кодексе могло оправдать собой, буквальным образом, что угодно. Случайное касание плечом. Пьяная насмешка в лицо или же за спиной. Косой взгляд. Или личная неприязнь, как это было в случае с Антуаном де Рамбле.

И, видит Проведение, причины для сей неприязни искать не приходилось.

Едва разлепив ото сна веки, юный англичанин подорвался с подушек и объявил, что не покинет пределы дома, покуда его честь не получит сатисфакции. Сжав губы, перекрестив руки, лорд принял самую выразительную позу, которую только может себе позволить вельможа в постели, и бросил полный негодования взгляд на противоположную сторону комнаты. Заспанный соперник, растянувшийся на второй кровати, не размыкая глаз, пообещал, что если «милорд» еще хоть раз попробует разбудить его раньше одиннадцати часов, то он с превеликим удовольствием достанет свою шпагу. Но только лишь для того, чтобы проделась с англичанином то, что обыкновенно проделывают со свинками перед тем, как засунуть их тушки в печь. Собственно, в место, через которое он собирался проделать сию хирургическую операцию, мог бы пока что отправиться сам горе-дуэлянт.

Это возмутительно. Просто неприемлемо, непростительно, мерзко! Рамбле отворачивается к стене и вновь засыпает под канонаду эпитетов от лорда Гринта. Он не демонстрирует никаких признаков раскаяния за завтраком, а также за обедом и ужином. Гневные взгляды, провинчивающие в  спине сквозные дыры, столь же мало трогают его сердце, сколько угрозы и презрительные реплики. Последние, впрочем, служат поводом для забавы, и мсье Антуан находит особое удовольствие в том, чтобы заочно соглашаться со всеми обвинениями в свой адрес. Так держит себя человек, самолюбие которого пощекотали пером вместо того, чтобы нанести удар. «Это просто очаровательно, милорд. Очень остроумно и находчиво, сударь, я ценю ваше расположение ко мне. Только не переусердствуйте, а то ваши реплики уже начинают повторяться».

Лорд Гринт мог быть трижды шпионом Англии и иметь поручение, в тысячу раз по своей значимости превосходившее необходимость утереть нос французскому выскочке. Но будь он проклят, если покинет это место, не получив удовлетворение своей оскорбленной чести.

Рамбле открыто именует себя трусом, чтобы избежать необходимости браться за оружие. Но это еще не означает, что он отказывается биться на любом поле. Слова – вот тот ядовитый клинок, который ему привычен. Едкие замечания, болезненные намеки, выводящая из себя насмешливая улыбка – всем этим француз владеет в совершенстве, и избегает наказания за свой длинный язык всякий раз, когда его к этому призывают. Его отнюдь не напускное высокомерие служит тому лучшим свидетельством. Что же, лорд Гринт уже пополнил ряд тех глупцов, что мечтали призвать его к ответственности звоном шпаги или взведенным курком. И раз уж терять ему нечего, то он не сдаст свою последнюю крепость без боя. Он вступит со своим соперником в игру по его же правилам, и получит сатисфакцию; так или иначе, но он добьется того, чтобы Рамбле пришлось драться с ним, чтобы выпроводить из своего дома.

Так рассуждал юный английский вельможа, и у него находилось еще немало столь же неукоснительных, весомых аргументов вдогонку. Юноша прилагал необычайные усилия, чтобы изобразить порывом высокой души свою уязвленную гордость, впитавшую в себя каждое желчное слово и каждый взгляд. В последующие дни она была доведена до состояния бочонка с порохом, который небрежно перекидывали над костром. Однако!  - решающего взрыва так и не последовало. В какой-то мере лорд Гринт считал это личной победой. В общем-то, все действия и решения на протяжении этого «приступа упрямства», служили у юноши одновременно поводом для гордости и для стыда.