Небо и Земля после конца света

Ужин при свечах

Невиданное и необъяснимое бедствие постигло Землю в первый день 2666 года. Замерли города, опустели магистрали, погасли мониторы и телеэкраны, прервали вещание все радиостанции и телеканалы, потеряли связь с центрами управления спутники и космические станции, остановилась безупречно налаженная электронным разумом жизнь.

Бесконечное движение мегаполисов на всех пяти обитаемых континентах Земли сменилось оцепенением. Зловещая тишина повисла над жилищами людей.

Так прошло три дня…

Три дня, и мир неузнаваемо изменился.

Он угасал, как свет далёкой звезды в бесконечном пространстве космоса, соединялся с первородным хаосом.

Ужас перед неотвратимой гибелью парализовал сознание, катастрофа надвинулась внезапно, никто не мог объяснить и тем более устранить причину всемирного бедствия, а Земля не в силах была уберечь тех, кто ещё оставался на неуютной, непригодной для жизни тверди, потому что у неё давно уже не было ничего своего. Люди использовали по своему усмотрению воды морей и океанов, живительные леса, горы, раскаленные пустыни и неприступные ледники. Всеми земными богатствами завладел человек. Завладел и уничтожил, растратил, пустил по ветру, как нерадивый наследник — нажитое великим трудом родительское состояние. Вершиной его власти стал разрыв естественных связей. Он больше не нуждался в них, другие, более прочные и надёжные, нити определяли теперь существование людей в измененном мире— нити всемирной паутины, которая оплетала всех.

Жизнь стала до нелепости проста, всё действовало в соответствии с заранее установленной программой, оптимальные решения для самых непредвиденных случаев были заложены в безупречные системы управления. Никому и в голову не приходило тратить время на размышления, стоило только ввести пароль и код.

И никто не думал о том, что доступы к файлам могут быть утеряны.

***

Три дня назад, когда всё это началось, солнце ещё светило, и первое утро после Рождества казалось обычным утром, только очень холодным.

Маленький дом на холме был настолько оторван от эпицентра катастрофы, что угрожающие перемены стали заметны не сразу.

Более того, когда в канун Рождества экран монитора в кабинете главного лесничего Эдварда Грина погас, это оказалось даже кстати.

Ева тщательно готовилась к третьему по счёту Рождеству, которое они отмечали вместе, а Эд, позабыв о празднике, составлял уже четвертый вариант письма в комиссию по охране лесов.

После рождественских каникул вопрос о заповеднике Олд Форест снова будет заслушан в Объединенном Парламенте. И это их последний шанс.

Во что бы то ни стало он должен был приостановить утверждение проекта «Лайн» и спасти от уничтожения последний уголок живой природы на южном склоне Альпийских гор.

Каких- нибудь пятьдесят лет назад хвойные леса, не тронутые рукой человека, ещё перемежались в предгорьях с кемпингами и гостиницами для горнолыжников, фуникулёрами, подвесными дорогами, акведуками, современными лыжными трассами.

Но их становилось всё меньше, за минувший год жертвой масштабного проекта по реконструкции скоростных управляемых магистралей стал заповедник Перл Пасс и вот наступил срок для Олд Форест.

Штат сотрудников был расформирован ещё осенью, а главный лесничий переведен на достаточно высокий пост в Forestry Commission.

Это открывало перед Эдвардом безоблачные перспективы, головокружительную карьеру и стабильное финансовое положение семьи.

В руководстве не ожидали сопротивления, и отказ от назначения был воспринят как оскорбление Компании. И всё же Эдвард отказался.

Он знал, что борьба не принесёт никакого результата, что всё давно решено и сопротивление всемогущей Корпорации Управляемых Магистралей бесполезно, и всё же Эдвард Грин, главный лесничий Олд Форест, встал на путь war to the knife .

— Ты снова собираешься в Ледяной Кристалл?— спросила Ева, когда они встретились за завтраком. Ночь Эдвард провел в своем кабинете, все думал о предстоящем заседании Парламента.

— Зачем мне в посёлок?— Эд удивленно вскинул глаза на жену. Ах да, завтра Рождество, а значит, с последней битвой придётся подождать.— Я поеду в Блейстаун, но после рождественских каникул. Всё равно теперь все фирмы закрыты, а мне надо встретиться с Диком Плэйном и, может быть, с прессой,— ответил он. — Выбрось это из головы, завтра праздник. А на следующей неделе меня снова ожидает славное поражение. В лучшем случае.

— А в худшем?

— Бесславное, — невесело пошутил Эд и Ева замолчала. Она не жаловалась и не упрекала мужа ни в чём, только становилась всё серьёзнее и молчаливей.

Их третье Рождество. Ева задумалась.

Как мало значения придавали они словам брачных клятв, когда, стоя перед алтарём в маленькой церкви, повторяли за священником: «…в горе и в радости, в болезни и в здравии…»

Собственно, Эдвард просто уступил капризу Евы, а она и сама не могла объяснить, зачем ей понадобился этот старомодный сентиментальный обряд венчания.

Теперь она понимала, что значит: «…в горе и в радости..», но изменить ничего не могла.

Эдвард считал, что вместе надо быть только в радости, он замыкался в своих проблемах, не допускал её к себе в душу.

Ева догадывалась: у мужа что-то неладно, но спросить не решалась. И после трёх лет брака она смущалась и краснела, когда ей приходилось спорить с Эдвардом. Она никогда не могла настоять на своём, даже если бывала права.

Эд только смеялся и хватал её в объятья. «Тебе не надо беспокоиться об этом, девочка», — вот что он неизменно повторял, а потом целовал её в кончик носа, и разговор считался оконченным.

— Я поработаю немного, а потом помогу тебе, ладно?

О чём это он? За своими размышлениями Ева упустила ход их разговора. Должно быть, об украшении рождественской ёлки. Она не сомневалась, что он не спустится к обеду, а может, и к ужину. И украшать ёлку в этом году ей придется самой.