Небо и Земля после конца света

Лес

Эд с раздражением вогнал топор в поваленный ствол и распрямил натруженную спину. От работы ему стало жарко. Он распахнул куртку, размотал шарф. Потом зачем-то собрал обрубленные ветки в кучу. Неистребимая привычка к порядку.

Снег тут же припорошил еловые лапы, и, пока Эдвард обвязывал ствол верёвками и прилаживал его к самодельной волокуше, на месте обрубленных ветвей образовался сугроб.

А если сесть вот так на снег? Через четверть часа его уже нельзя будет отыскать в лесу. Останется только сугроб… Что за глупая мысль? Он просто устал, смертельно устал, к тому же здесь, вдали от Евы, всё чаще предавался безысходному отчаянию.

Вначале надежда на то, что их вынужденное уединение кого-то встревожит, ещё посещала его, на исходе третьего дня она угасла окончательно.

Перебои со связью не были для них неожиданностью. Электричество, как правило, отключали из-за повреждения высоковольтных линий. Весной это случалось во время схождения лавин, зимой обвалы начинались от выстрелов снеговых пушек. И поэтому для компьютера была установлена надёжная защита.

Вся аварийная система управления в доме должна была работать от аккумулятора ещё не менее трёх часов. Достаточное время для того, чтобы установить причину сбоя, принять меры, вызвать спасателей, на худой конец. На этот раз ничего этого Эдвард сделать не мог.

Когда свет мигнул и погас, следом за ним сразу выключился и экран монитора, мобильная связь тоже. Вся связь отказала, и они остались совершенно одни в гнетущей неизвестности.

Три дня молчания — достаточный срок, это должно было обеспокоить хотя бы Гарри Симпсона, с которым они общались каждый день по телефону и электронной почте. Но ничего, никаких свидетельств того, что кто-то беспокоился о жителях маленького дома, затерянного в лощине среди древних Альпийских гор.

Значит, это не просто обрыв проводов.

Эдвард не видел огней магистрали, их и теперь нет, вот уже три дня… Случилось нечто ужасное.

Сейчас он не будет думать об этом. Надо просто поддерживать в доме тепло. Поддерживать тепло…

Эд снова взялся за топор. Пожалуй, на весь день одного ствола не хватит. Придётся ещё раз преодолеть путь от дома до леса и обратно. Плотно стиснув зубы от боли в застывших на морозе пальцах, Эдвард поднял глаза к сумрачному зимнему небу.

— Я не отступлю до самого конца! Я не отступлю, — закричал он, словно кто-то мог его услышать. Это был крик отчаяния. Ещё день или два, а потом? Скорее всего, они погибнут, но и об этом он думать не будет.

Сейчас в его сознании билась одна мысль: «Ева… там, в холодном доме перед остывающим камином его ждёт Ева!» Мысль тянулась болью в напряженных мышцах, пульсировала в обмороженных пальцах, бухала глухими ударами сердца — она владела всем его существом.

Эдвард готов был заплакать от бессилия. Даже если он отправится пешком в Ледяной Кристалл, на это уйдёт не меньше четырёх дней. Четыре бесконечно долгих дня. Он должен хотя бы запасти дров. И тогда… может быть, Ева справится одна. Эдвард пытался зацепиться хотя бы за видимость надежды. Нет…

Нет! Ева не сможет, она слишком неприспособленна к жизни. Всё это время он оберегал её, и теперь должен!

А лес…среди ледяного спокойствия природы Эдвард вдруг осознал, как равнодушен к нему этот лес. Он не был ему другом. Суровый могучий великан, способный одним щелчком погубить наивного человечка, возомнившего себя хозяином мира.

Лес просто стоял и ждал…Стена посеребренных инеем, выбеленных снегом стволов уходила вверх, а там, в тяжелых заснеженных вершинах, позванивал обледеневшими ветвями резкий северный ветер. Нет, лес не молчал. Стоило затаить дыхание, отвлечься от гулких торопливых ударов собственного сердца, и ясно можно было расслышать эту Зимнюю песню.

Грин тяжело поднимался по склону в седьмой раз. Или в восьмой… Эд сбился со счёта. Приволочь к дому больше одного ствола у него уже не хватало сил.

Дорога к коттеджу шла круто вверх и где-то там, в окне, слабо мерцал огонёк. У них оставалась всего одна свеча, Ева зажигала её, когда он выходил из дома, хотя за пеленой снега Эдвард мог и не увидеть. Но он точно знал, что свеча горит.

Эд сбросил с плеча ремень, ноги подкашивались, он дрожал всем телом, как загнанный конь. От обильной испарины рубашка прилипла к телу. Надо отдохнуть…

Он сел на обледенелый ствол и обхватил голову руками. Кровь тяжело билась в висках. Нельзя показывать Еве, что всё так плохо. Если бы он знал о ребёнке, если бы он только знал! Хоть бы раз удосужился отнестись к ней внимательней, спросить, почему она так изменилась. Он должен был понять, что с ней происходит.

Эдвард сполз на снег, привалился спиной к дереву. Надо отдохнуть… Он не мог заставить себя подняться, чтобы идти дальше. Немного отдыха…

Холод забирался под одежду, обжигал щёки, по которым текли слёзы бессилия. Неужели всё кончено? И это совершилось так внезапно, так просто.

А сознание не хотело мириться с происходящим. Оно ускользало в спасительную даль сна.

«Умереть…уснуть… и видеть сны, быть может», — вспомнилось Эдварду так некстати. Он не плакал больше. Тупое безразличие охватывало его душу, в то время как холод делал бесчувственным тело.

Ева…, о Ева… Милая, добрая, всегда покорная его воле. Она даже не представляет, что происходит. Он погубил её, но не признается в этом, не попросит прощения. Он никогда уже ничего не скажет ей…потому, что останется здесь, на дороге, в этом мягком снегу… Невозможно подняться наверх, увидеть её доверчивые глаза и сказать ей правду. Сказать теперь… правду… О Господи! А разве он знает правду? Сон наваливался на грудь тяжелым зимним небом.

Эд закрыл глаза, чтобы не видеть над собой белёсого марева рваных ночных туч, среди которых кое-где проглянули мелкие, едва различимые звёзды.

Поднялся ветер, и мороз усилился, но Эдвард уже почти не чувствовал холода.

Ева…о, Ева! Как он любил её долгими зимними ночами в их уютном, надёжно скрытом в горах доме. Это было давно… нет, ещё вчера…и за окном медленно падал снег, а в камине горел огонь…огонь…огонь… Эдвард вдруг почувствовал тепло во всём теле. Приятная истома постепенно овладела им. Не бодрствование и не сон. Обрывки воспоминаний проносились в сознании подобно лёгким облакам, видения далёкого прошлого и картины последних дней.