Небо и Земля после конца света

Молитва и Колыбельная

В гараже было совсем темно, но Эд знал, где на стене панель управления, и отыскал её на ощупь. Он долго возился с замком, система не предполагала механического вмешательства. Наконец, крышка из искусственного стекла хрустнула.

— О, чёрт!

— И вот так всегда! — Услышал он голос Старка. — Если что-то происходит не так, вина ложится на одни и те же плечи.

— Да, конечно, это я виноват, — ответил Грин, — надо было держать тут обычный газовый фонарь. Нет ничего надёжнее живого огня.

— Я говорил не о том, — хмыкнул Старк, — а вот про огонь — это верно. Есть тут из чего устроить факел?

— Да, пожалуй, смоляные ветки, но…

— Будет чадить.

Вслед за этими словами Грина ослепила яркая вспышка. Не привыкшие к свету глаза Эда сначала ничего не могли различить. Потом он увидел перед собой Хейла с горящей сосновой веткой в поднятой руке.

— Теперь мы можем посмотреть, что с системой, — сказал Старк.

— Боюсь, это ничего не даст. Я уже пытался…

— Электронный мозг оказался несовершенным?

— Слишком уязвимым, — Эдвард снял треснувшую крышку и в неверном свете факела рассматривал панель. — Ничего не повреждено. Странно. — Он несколько раз приложил палец к лазерному идентификатору. Система не узнавала его, глазок на панели не загорался даже красным, предупреждающим об ошибке, сигналом.

— Бесполезное дело, нечего мёрзнуть тут зря, — поёжился Эд. — Берем пилу, и возвращаемся в дом.

— И всё же это можно поправить, — сказал Старк.

— Каким образом?

— Легко! Я расскажу вам за ужином, — уклонился от конкретного ответа Хейл. — А теперь, и правда, лучше нам вернуться и посмотреть, что там делают Эммануэль и Ева.

***

Хейл решительно открыл дверь спальни, но почему-то остановился на пороге и не дал Грину войти.

— Теперь нельзя, — шепнул он и отступил назад, увлекая за собой Эдварда.

Ева и Эммануэль сидели рядом и тихо разговаривали.

— Я помню одну молитву, может, не целиком. — Ева с улыбкой рассматривала мавра. — Да…она так начинается: «Отец наш, живущий на небе, пусть будет свято твоё имя, пусть придёт твоё царствие, пусть…пусть…» — она запнулась.

— Пусть совершится твоя воля и на земле, как на небе, — продолжил Эмануэль.

— Да! Верно! — подхватила она, — Пусть совершится твоя воля и на земле, как на небе. Хлеб наш насущный дай нам на этот день и прости нам наши долги, как мы прощаем их должникам, и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

— Да будет так, — молвил Эммануэль.

— А ещё, я помню одну песню! — продолжала Ева. — Колыбельную…

И запела.

Эдвард удивлённо смотрел на жену. Он никогда раньше не слышал, как она поёт, и поразился красоте голоса Евы.

Всё её существо излучало тепло и свет, а взгляд был обращён к некой тайне, доступной лишь беременной женщине.

Ева пела колыбельную своему ещё не родившемуся младенцу:

Ночь тиха, ночь свята.

Люди спят, даль чиста.

Лишь в пещере огонь горит.

Там святая чета не спит.

В яслях дремлет Дитя.

В яслях дремлет Дитя.

Ночь тиха, ночь свята.

Озарилась высота.

Светлый Ангел летит с небес,

Пастухам он приносит весть:

«Вам родился Христос!»

«Вам родился Христос!»

И словно незримый хор небесных голосов подхватил эту Рождественскую песнь, превратил в сияющий поток звуков стройных, чистых, совершенных.

И как не разгневан был Создатель, скрывший себя в облаке, но и Он склонил свой слух к этому искреннему славословию.

А на земле, в затерянном среди ледяного безмолвия доме Эдварда Грина, песню слушал Посланник Неба.

Взгляд Эммануэля теплел, его лицо приобретало характерное выражения человека, сосредоточенного на одному ему доступных, отстраненных от реальности картинах прошлого.

Ночь тиха, ночь свята.

В небесах горит звезда.

Пастухи уже все в пути,

К Вифлеему спешат прийти.

Там, где ждет их Господь.

Там, где ждет их Господь.

Так пела Ева, но Эммануэль вспоминал голос другой женщины. Своей земной матери — Мариам.

Ласковые руки, темные глаза, опушенные густыми длинными ресницами, печальная улыбка. Он вспоминал свой дом, очаг, золотистые стружки на земляном полу, запах сырых досок, жаркое солнце Самарии.

Ночь тиха, ночь свята.

Счастья ждут все сердца.

Боже, дай всем к Христу прийти,

Радость светлую в Нем найти.

Вечно славься, Христос!

Вечно славься, Христос!

Голос Евы замер, и тишина показалась не такой унылой, а пение ветра за окном теперь тоже напоминало колыбельную.

Эммануэль взял руки Евы в свои и сказал что-то на том же странном языке.

— Я…не могу понять… — прошептала она.

— Благословенна ты, Ева! — повторил он и поцеловал молодую женщину в лоб. — Печать прощения на челе твоём и на челе всех колен твоего рода.

— А теперь войдём, — сказал Старк изумлённому Эдварду. — И ничего не говорите ей.