Небо и Земля после конца света

Скрижали Завета

Точно так же, как они стояли друг перед другом у Жемчужных врат перед тем, как сойти в гибнущий мир, встали Эммануэль и Старк.

Свеча на подоконнике мигнула в последний раз и погасла. Но комната не погрузилась во тьму.

Лицо Эммануэля преобразилось, вечный свет Неувядающего Сада окутал Посланника Неба.

— Нам пора. Ведь ты возвращаешься к отцу? — спросил Люцифер.

— Да, на этот раз я послушаю тебя.

— Ты помнишь слова: «В те дни после скорби той солнце померкнет, и луна не даст света своего; и звёзды спадут с неба, и силы небесные поколеблются. Тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою. И тогда Он пошлёт ангелов своих и соберёт избранных своих от четырёх ветров, от края земли до края неба…» Ничего этого не произошло.

— И не должно было, — вздохнул Иисус, — Марк хотел, чтобы это произошло именно так, вот он и написал обо всём, и о моей жизни. Ему поверили многие, но никто никогда не узнает, каким был Иешуа из Назарета. Моя земная жизнь потеряна для памяти людей, как множество подобных жизней. Они проходили незаметно и не оставляли следов во времени Земли. Однако человек хотел создать своего Бога. И создал его.

— А как же твоё учение, Благая весть, новые заповеди, притчи? — спросил Люцифер.

— Ничто не нарушает истины: «Земля и Небо прейдут, но слова мои не прейдут» — это не я сказал, но Отец наш. Скрижали завета остались всё те же, я ничего не прибавил. А заповеди и притчи — суть есть мудрость рода человеческого. Его закон, установления. Веками они слагались в сердцах, а Благая Весть — лишь собрала их вместе и сделала доступными для многих, а не для избранных.

Люцифер долго молчал в глубокой задумчивости. Потом спросил:

— Так ты сожалеешь о жертве?

Иисус ответил сразу, не задумываясь:

— Нет. Как я могу! Это была воля нашего Отца. Но он ошибся. Нельзя дать веру в спасение путём наложения неискупимой вины. Сознанием допущенной несправедливости, невозможностью исправить содеянное, мучилось и страдало человечество за то, что я был распят. Орудие пытки стало для них символом Веры. Страх — путём искупления.

Войны и смуты породила моя жертва, и самый гроб мой делили люди между собой. Умерщвление плоти, отрицание земной любви. Эта жертва оказалась угодна Богу, но не человеку. Ведь праведные и без неё остались праведниками, а грешные не очистились раскаянием, как тот разбойник, что проклинал меня, умирая на кресте рядом со мной.

— Я много бы отдал, чтобы ничего этого не случилось, — сказал Люцифер.

— Теперь я знаю, брат мой, теперь я многое знаю, — отвечал Иисус. — Иди же и ты, возвращайся домой. Мы не скоро встретимся снова, но помни, что я люблю тебя. Пусть отныне не будет меж нами вражды. Ведь ни одному из нас не принадлежит власть над этим миром.

Кроткий и непобедимый, стоял он и с улыбкой смотрел на Люцифера, и не было торжества в его светлом взгляде. Но и Сын Зари не опустил подозрительно заблестевших тёмных глаз.

— У нас остаётся власть хранить Создание Отца? — спросил Люцифер.

— Да, — подтвердил Иисус. — До тех пор, пока человек, созданный по образу и подобию Бога, не станет искать замены своему разуму.

Люцифер коснулся хрустального навершия подсвечника, и лучи яркого золотистого света так и брызнули из центра хрустального креста.

— Я оставлю на Земле часть того, что унаследовал от матери, — молвил Люцифер. — Пусть это напоминает людям не обо мне, но о тебе, ибо твой свет и моя тьма — есть одно. Прощай, брат мой, мы обо всём договорились. Не то, что в прошлый раз. Хорошо, что ты внял моим советам и обошелся без ненужных жертв, — вдруг неожиданно открыто и искренне улыбнулся Сын Зари.

— Быть может, наши жертвы впереди, брат мой, — отвечал Иисус.

— Быть может, но этого не знает даже Создатель. И до того времени мы не станем делить мир, являясь частью божественного промысла Отца. Когда-то я проявил непокорность, потом ты, но и в этом мы оба исполняли Его волю. Так было предназначено от начала.

Люцифер сделал всего один шаг и исчез, воздух в комнате стал лёгким и разряженным, как после сильной грозы.

Свечение вокруг Эммануэля становилось всё бледнее и, наконец, угасло, но комната озарялась теперь сиянием, исходящим от хрустального креста.