Небо никогда не упадет на наши головы

Глава одиннадцатая

У нее целая жизнь в объективе. Сделала несколько фотографий на одну пленку, затем смотала ее, вытащила, вставила новую. Всё заново. Оноре нравились пленочные кадры, потому что в них она видела какую-то особенную атмосферу, а несмотря на то, что в ее арсенале имелся цифровой фотоаппарат, она отдавала большее предпочтение старым и древним камерам, которые остались в ее семье от бабушки, когда-то пробовавшей себя на этом поприще. Остин бегал рядом, периодически останавливался, чтобы попытаться развести сестру на безудержное веселье, но ее настрой был профессионально серьезным.

— Почему бы тебе не погулять с друзьями? — спросила она, прищурив один глаз, дабы удобнее было настроить кадр на гордо стоящий вдали маяк. 

Улыбнулась краем губ, почувствовав, как ветер родного Люмпеля опалил ее холодные щеки, как запах воды и свежести проник в организм. Ей нравился этот маленький городок, живущий по своему собственному распорядку, который никогда не торопился и был создан для людей, а не с целью нажиться на горожанах.

— Потому что я с ними гулял все дни, пока вы втроем зажигали в Дублине, — хмыкнул Остин и немного надулся, сделав вид, что обиделся. Он сел на высокий камень неподалеку от сестры, свесил с него ноги и начал весело ими болтать, наблюдая за попытками девушки управиться с непослушными волосами. — Мама была просто в шоке. Нечасто такое случается, что сама Онора Бакли выбирается в большой город. Может, Аннри и Эрин все-таки заставили тебя?

— Ты удивишься, но я была не против и даже продала свой телефон, — задорно хихикнула девушка, всего на секунду задержав взгляд на младшем брате.

«Скоро он вырастет», — с грустью подумала она, мысленно посчитав Остина самым красивым мальчиком, каких ей только доводилось видеть. У него были темные густые волосы, точно такие же, как у всей их семьи, тонкие бледные губы, светло-серые глаза и уже виднеющиеся высокие скулы. Он был настолько симпатичным, что — об этом даже речи идти не могло — наверняка станет разбивать девичьи сердца, когда повзрослеет и выставит для себя новые приоритеты. Интересно, раздумывала Онора, разъедутся ли они навсегда из родного и любимого душе Люмпеля? Мальчишка часто говорил, что никогда не бросит этот город, но ведь когда-нибудь придется, правда же?

Она бы хотела, чтобы их жизненные пути не разошлись никогда, но начинала готовиться к моменту, когда совершеннолетний (а это будет еще не скоро) Остин скажет, что хочет учиться в крупном городе, а может и вовсе пожелает уехать из Ирландии, бросив семью на свою старшую сестру. Онора знала, что счастья ей не видать за пределами своей страны, потому что только этот небольшой уголок на всей планете мог вдохновлять ее так сильно. Еще она знала, что люди, которые так много общаются в определенный период жизни, однажды обязательно разойдутся, устав друг от друга.

Она сделала глубокий вдох и немного расслабилась, позволив бьющейся о камни воде отвлечь ее от тревожных и дурных мыслей. Где-то птицы истошно кричали, хотя совсем скоро, всего через несколько месяцев, они полетят по свету в поисках места, где можно будет переждать зиму. Гавайи, может? Там-то лето круглый год. 

Онора прикрыла веки, горящие от усталости. Однако все эти чувства, были они плохими или хорошими, дарили ей мотивацию, заряжали неописуемой жизненной энергией. Это всё, все пережитые моменты — они сделали ее таким человеком, они позволили ей накопить опыт, сформировать свое мировоззрение по тем или иным вопросам.

Теперь, когда ей исполнилось восемнадцать (а может это началось значительно раньше?) она была практически полностью обречена на постоянные раздумья, подвержена этому непреодолимому катарсису, который занимал все ее мысли. Она постоянно думала: о жизни, о смерти, о неизбежно приближающейся взрослой и самостоятельности, о перспективах на будущее. Это было для нее в новинку, ведь никогда прежде ей не приходилось так много времени тратить на переживания по поводу своего существования на этой несчастной и страдальческой планете. Никогда она не волновалась о том, как будет кормить саму себя, когда всё же придется покинуть родительский дом и побрести навстречу ветру перемен.

Попыталась отвлечься, заприметив исподтишка у Остина большой альбом для рисования на коленях. Как удивительно быстро растут дети, подумала она и тут же сникла, вся ссутулилась. Растут они, а что же она сама? Однажды она станет пожилой дамой, будет наблюдать за своими внуками, если те вообще появятся, или всю свою жизнь проведет в одиночестве, свободном и гордом.

Остин рисовал так, как будто не желал поддаваться установленным стандартам. Он рисовал не карандашом, а самой душою. Словно ничего вокруг его не волновало, а лицо его было такое блаженное, познавшее тот исключительный дзен, когда человек вдруг понимает, что ничего для него не имеет такого смысла, как он сам. Оттуда и вдохновение берется — из него самого. Из его головы, из его сердца, мыслей, того, что взращивают родители в своих детях на протяжении множества лет, а потом это обязательно откладывается в маленьких умах и становится ярким следом, неизбежным и неминуемым.

Он выводил что-то на белоснежной бумаге своим маленьким старым карандашом, потому что жутко не любил всё новое. А ведь с этим карандашом, с этим наполовину изрисованным альбомом у него были свои ассоциации, которые взрослым, выросшим из волшебного возраста, могли показаться чересчур глупыми и детскими. Однажды он забрался на чердак, а туда никто из их семейства не решается лезть из-за низких потолков и множества паутины. Он, по удивительному стечению обстоятельств, нашел там старый мольберт. Его первый мольберт. Покупка холста стала лишь вопросом времени.

Ему было всего тринадцать, но он прекрасно знал, что однажды, когда ему самому исполнится восемнадцать, он поступит в художественный университет, обязательно поступит, потому что так велело ему сердце. Они, похоже, все мечтатели, всё их семейство такое: самонадеянное и безудержное в своих фантазиях.