Небо никогда не упадет на наши головы

Глава четырнадцатая

Томас терял счет времени, когда Эрин была рядом с ним. Она всегда такая чуткая, понимающая, выражающая искреннее желание поддержать дорогого ей человека. Рядом с ней, бесспорно, хорошо всем, особенно если она сама раскроет себя с настоящей стороны. У него сегодня день рождения и разве что-то может быть лучше, чем такой мрачный день, проведенный в компании прекрасной девушки?

— Честно сказать, мама лишила меня денег на ближайшие две недели, — весело хихикнула она, помешав ложечкой свой горячий черный чай.

Дом у Томаса такой непривычно маленький, но Эрин жаловаться не приходилось, ведь она была счастлива иметь возможность сбежать от изводящей ее матери. И денег на подарок у нее не было, поэтому она вложила всю свою искренность и любовь в самодельную картонную открытку, усыпанную блестящим глиттером - набросала внутри несколько строк из сонеты Шекспира:

"В твоей груди я слышу все сердца,

Что я считал сокрытыми в могилах.

В чертах прекрасных твоего лица

Есть отблеск лиц, когда-то сердцу милых."

— Боже, ты что, хочешь свести меня с ума? — рассмеялся Томас, до глубины души пораженный и растроганный таким сентиментальным подарком. Эрин вообще декламировала стихи потрясающе, так, будто была создана для этого, родилась готовой актрисой. — Ты должна пробоваться сниматься в массовках.

— Что мне до массовок? — раздраженно махнула рукой она. — Все вокруг меня только хвалят, вы явно переоцениваете мой несуществующий талант. Я бездарна, Томми.

— Нет, вовсе нет...

— Как я могу развивать свои навыки, если слышу только хвалебную ересь? — перебила Эрин, находясь во взбудораженном состоянии. — Нет предела совершенству, ты в курсе?

— Ты и есть совершенство, — парень протянул руки вперед и Эрин без сомнений нырнула в его теплые и уютные объятия, которые были для нее целым домом, настоящим, таким, какого она не имела.

Эрин осторожно прижалась своей щекой к его макушке, а сама зажмурилась так сильно, словно молчание приносило ей физическую боль. На секунду ей показалось, что никто на свете не сможет ее понять и она будет обречена на постоянные скитания в поисках достойных людей, но, разочаровываясь, так и не сможет их отыскать. Она прикусила язык, чтобы не расплакаться и не показать Томасу своих чувств — те были для нее омерзительны и постыдны. Разве могла она, уверенная Эрин Данн, рыдать из-за глупостей?

— Ты хочешь, чтобы я указал на твои ошибки? Разнес твою игру в пух и прах? — он отодвинул от себя Эрин и с грустью глянул в ее слезящиеся глаза. Она поджала губы и осторожно кивнула, но так решительно, что у Томаса тут же отпали все вопросы. — Хорошо... Тебе плохо удаются комедийные роли.

— Правда? — удивленно воскликнула Эрин. 

Ее слегка озадачило подобное заявление, она ожидала придирок к любым мелочам, но сказанное Томасом даже взбодрило и девушка резво начала расхаживать на небольшой кухне, обдумывая его слова.

— Клянусь, ты лучшая драматическая актриса, какую я только видел в своей жизни, — поспешил добавить парень, чтобы его критика не звучала столь грубо. — Ты будто рождена, чтобы заставлять зрителей плакать.

— Я не хочу быть актрисой одного амплуа! — резко возразила Эрин.

Она любила театр с самого детства, сколько себя помнила; ходила с матерью на различные пьесы, старалась завести знакомства с настоящими актрисами и всегда восторгалась тем, как потрясающе профессионалы выглядят на возвышенной сцене среди декораций и в своих сценических образах. В этом нежном свете театра, слившиеся с окружающими их вещами воедино, они были так органичны, что Эрин невольно переняла эту мысль. В таких местах она чувствовала свое единение с самим искусством, как если бы то могло стать человеком и вести с ней доброжелательную беседу, делиться опытом.

Ей повезло, ведь ее мечтам суждено было начать сбываться уже с четырнадцати лет, когда одна из более-менее известных ирландских театральных актрис, приехавшая в Люмпель из Дублина, пообщалась с маленькой Эрин и, видя блестящие от слез детские глаза, дала несколько напутственных слов, которые отныне служили для Эрин путеводной звездой среди неясной туманной ночи.

«Если кто-то говорит тебе, что ты, как актриса, должна уметь играть — шли этих людей на...» — здесь ее обрывали дублерши, потому что курившая дешевые сигары дама могла наговорить много лишнего маленькому ребенку, увидевшему в ней воплощение божества. — «Короче говоря, ты никому ничего не должна. Просто живи сценой. Это не кино, здесь нет неудачных дублей — есть только твое сердце, которое сильно-сильно бьется, даже если это не первый твой выход. Ты жить должна сценой, иначе она тебя не примет. Сцена должна стать частью тебя, как третье легкое, понимаешь?»

И Эрин играла, она делала всё, чтобы следовать советам этой авторитетной женщины, потому что хотела стать такой же хорошей актрисой. А может, думала она, даже лучше. Она хотела быть лучшей, она хотела стать легендой в театральных кругах, чтобы слухи о ее непревзойдённой игре доходили до Америки и Англии, а потом не менее успешные люди звали ее на роли в своих пьесах. Ей хотелось всего и сразу, но, как оказалось позже, такого не бывает. А если и бывает, то точно уж не с ней. Она не была гением - лишь одной из миллионов других. 

— «Постарайтесь получить то, что любите, иначе придется полюбить то, что получили», — с привычной театральностью протянула девушка, состроив такое жалостливое выражение лица, что любому черствому человеку захотелось бы пожалеть ее сейчас. — Давай уедем?

— Ты поспешно принимаешь решения, — укоризненно заметил Томас и покачал головой.

Эрин не знала и никак не могла понять, что именно должно случиться, чтобы между двумя людьми возникла какая-либо эмоциональная связь, но Томас был для нее важным человеком, одним из тех, ради кого она, переступая через свою гордость и некоторые принципы, могла бы совершить безумный поступок. Вопрос заключался лишь в том, хотел ли он чьих-то жертв.