Небо никогда не упадет на наши головы

Глава семнадцатая

Эрин уехала.

Онора потеряла счет времени: быть может, прошли всего сутки, а может, и целая неделя, — кто ж разберет? На душе у нее стало так печально, так плохо, что она даже начинала сравнивать свое состояние с приближенным к состоянию Аннри Каннингема, который большую часть жизни страдал от упадка сил. Целыми днями в потолок глядела, как будто что-то там измениться могло, что-то вырисовывалось и складывалось в причудливые картинки, но на самом деле белый потолок — он и в Африке белый потолок.

— Кушать будешь?

— Погулять сходишь?

— Поиграем в приставку?

Вопросы сыпались на нее нескончаемым потоком который день, но Онора смела предположить, что вполне могла пройти целая неделя, ведь время для нее замерло и стало таким эфемерным, что самой ей было жутко от этого состояния. Периодически она вставала с кровати, подходила к зеркалу в ванной, била себя холодными руками по щекам, как будто хотела очнуться ото сна, но всё казалось бесполезным, а отчаяние никак не желало отпускать ее.

Она брала новый телефон, а затем снова убирала в ящик комода, запирала на маленький железный ключик, лежащий в ее шкатулочке, чтобы создать для себя самой видимость, будто нет у нее возможности даже проверить пропущенные звонки или сообщения, которые могла бы посылать Эрин, будучи в поезде, мчащем ее и Томаса Донована прямиком до Дублина, где они сядут в свой самолет и благополучно покинут пределы родной Ирландии.

Сердце стучало так неумолимо, словно это Онора намеревалась бросить всё в Люмпеле и кинуться с головой в безудержные приключения, подвергнуть близких неведению, зато ощутить «дух бунтарства», который можно ощутить только в том случае, если совершаешь необдуманные поступки, ведомые импульсивностью молодого разума. Она сама считала идею подруги полнейшей глупостью, но, несмотря на свое недовольство по этому поводу, знала, что не смеет лишать Эрин таких возможностей. От этого ей становилось еще больнее, и ладно, думала она, если бы тело болело, кости ломило, жуткий озноб охватывал организм, но болело то, что нельзя было вычленить, болел ее задетый внутренний мир, привыкший к смиренной идиллии, воздвигавшейся годами и нарушившейся в один миг.

Всё было плохо. Весь мир, думала Онора, рушился на атомы. На самом деле трагедия эта коснулась немногих и не принесла никаких изменений в окружающую среду — обычно так и случается, обычно из маленьких людских проблем и катастроф состоит вся жизнь на этой планете.

Большего горя она не испытывала никогда в своей жизни. Она плакала так, как если бы Эрин умерла, но ведь Эрин была живой, она всё еще могла воплотить в реальность свои давние мечты, могла отделаться от материнских напутствий и строгих правил, могла, в конце-то концов, обстричь свою длинную шевелюру, которая стала не только ее гордостью, но и проклятьем. Теперь Эрин была полностью свободной, могла расправить огромные крылья и ощутить в перьях порывы звенящего ветра, несущего ее навстречу новой жизни. Она ощутила свободу и Онора была счастлива за свою подругу, но чувствовала значимую открытую рану, кровоточащую без остановки, чувствовала и вырванный из ее плоти кусок, недостающий и обязательно важный, — жить без него, конечно, можно, но хочется ли?

С этими мыслями она проснулась. С этими мыслями она умылась, зацепила болтающиеся волосы большими заколками и спустилась вниз, где ее семья вовсю занималась своими делами: Келли доставала запеченную курицу с помидорами из духовки; Остин суетился возле нее и был точно маленький песик, бегающий под ногами - он стаскивал с полки четыре тарелки, хотя был готов к тому, что его старшая сестра может и сегодня не удостоить их своим присутствием. 

Онора вымучено улыбнулась и незримое для других людей тепло растеклось приятной истомой по ее уставшему телу. Она подошла к стулу рядом с отцом и, предавая свои традиции, заняла место возле него, где обычно сидела мать.

— Неужели отошла? — уточнил Риан, отложив в сторону свою книгу о морской пехоте.

Онора осторожно кивнула головой, стараясь вложить в это действие всё свое равнодушие, на какое она была только способна. Снова вперила изучающий взгляд в книгу отца, вместо закладки для которой он использовал порванный кусочек из старой газеты. Казалось, ничего его в жизни больше не способно было привлечь, кроме моря и всего, что с ним связано.

— Как тебе удается вкладывать столько заинтересованности в одно дело? — тихо спросила она, уложив руки на столе. — Ты же всю жизнь бороздишь морские просторы, но продолжаешь читать книги об этом, как будто есть в мире что-то, чего ты не знаешь.

— Удивительная вещь — мир, — многозначительно ответил ей отец, но перед этим лирически помолчал, словно обдумывая ее вопрос и формулируя правильный для него ответ. — То, что ты выбираешь однажды, оно ведь всегда с тобой остается. Если дело в тебе откликается, то тем более. И не важно, будешь ли ты искать другие занятия для себя, потому что обязательно вернется то, что ты так трепетно любишь.

— А если теряешь интерес?

— Это происходит только на время, тогда нужно набраться сил, чтобы двигаться дальше более энергично, — пояснил Риан и почувствовал вдруг себя совсем молодым, как будто сидящая рядом с ним Нора стала в разы меньше, а он, как и в детстве, объяснял ей что-то, что она слушала с особым вниманием, заинтересованная и любопытная. — Интересно, что в конечном итоге человек становится заложником собственной деятельности. Это удел всех людей, а дело твое рано или поздно обовьет тебя своими оковами, но, будем честны, приятнее, чтобы эти железные кандалы были сотканы из того, что тебе нравится, верно?

Она всё думала и думала. Поглядела на часы и те оповестили ее о том, что было уже почти два часа дня, а это значило, что она позволила себе спать дольше обычного. Решила провести время с семьей и то побежало еще быстрее, чем если бы оно было на беговой дорожке, а за разговорами и все душевные терзания сами собой начали отступать. Онора знала, что это не конец, что справляться со своими гнетущими мыслями ей придётся еще длительное время, но не желала опускать руки так просто, не желала мириться с правдой и отъездом Эрин, которая, может быть, никогда уже не окажется на родном пляже, не побывает в доме матери, не поспорит с Аннри о его занудстве, — кто знает, как эта жизнь могла для них обернуться?