Небывальщина

Глава 4

Не только Марфе плохо спалось той ночью, но и Захарий не мог найти себе места. Полночи метался, маялся, а как удалось вырвать, буквально силой, кусочек сна, то тут же привиделась ему Оксинья, мать Елены. И так в груди защемило, что хоть волком вой.

Вошла в покои незаметно, свежая, румяная, будто только с мороза, в своем любимом платье, но отчего-то простоволосая. И в глазах, так похожих на Еленины, застыла тревога великая. Примостилась рядом на сундуке в углу, где любил он посиживать, и голову Захарию на плечо положила. Он даже не вздрогнул – часто вот так они сидели в былые времена. Живо припомнились все те прекрасные дни и вечера. Да как мало ценил их тогда. И так захотелось застыть в этом мгновении навечно!

– Беда у нас, Захарюшка, – молвила, не поднимая головы. – Черед пришел, не удержать мне бурю лютую в себе, выплескивается.

– Как? – только и смог выдохнуть он.

– Думаешь не пора еще. Да и не с чего покамест. Ан, вон оно, зреет, видно мне. Помнишь, что делать надо. Мой удел – предупредить.

Дотянулся, погладил Оксинью по волосам шелковым, сердце защемило снова, аж слезы навернулись.

– Стосковался я по тебе, мочи нет!

– Знаю, родной мой, все знаю, – и больше ни слова ни вымолвила, но не ушла, побыла еще чуток.

Проснулся воевода и пуще прежнего тошно, тоскливо стало. Пальцы, как на зло, еще чувствовали ее волосы под собою, а плечо сердцу милую тяжесть. Полежал немного, не открывая глаз, хватая изо всех сил, стремясь удержать последние обрывки сна. Да разве удержишь…

Ох и вести дурные!

Не просто так жена ему снится, никогда просто так не приходит. Вот и сейчас предостерегает. Знамо, о чем – дочь беречь просит. Как сдюжить бы только, ничего не упустить.

До утра так и не нашел себе покоя, а с восходом солнца уже стоял подле Елениных дверей. Да все не решался постучать или окликнуть. Выдумывал, что скажет и куда повезет. Знал лишь, что нужно куда-то, вон из дома. Свою тоску унять и к дочери повнимательнее присмотреться.

Долго стоял, почти и не дышал вовсе. Не замечал, что все в тереме просыпаться начали. Девки уже во всю по хозяйству хлопотали, да на него поглядывали, проходя мимо, хоть и слова не говорили. А как приметил, заставил-таки себя постучать.

Елена почти сразу отозвалась, дверь открыла, улыбнулась:

– С добрым утром, отче. Не случилось ли чего?

Уже одетая, свежая, будто сама на выход собралась спозаранку и только и ждала того, чтоб появился кто и позвал.

– Все спокойно. Не спалось мне нынче. Вот, решил узнать поедешь ли со мной до окрестной знахарки за травами для отвара.

– Чего ж не поехать. Скажи, чтоб на стол накрывали, а я господина Ли разбужу.

– Зачем это? – от удивления у Захария аж глаза округлились.

– Ему будет наверняка интересно с бабой Маней познакомиться. Диковинка все ж. Мы такого как раз и наобещали.

– Так пошли кого. Не пристало моей дочери самой в терем к чужим мужчинам хаживать.

Не успел воевода договорить, как Елена проскочила мимо и была такова. Вздохнул устало и пошел распоряжаться о трапезе.

До знахарки на лошадях ехать было недолго – ее маленькая кривая избушка стояла на самом отшибе, при выезде из Сокольей Горы. А там, перейдешь через луг и уже в лесу. За травами близко да соседи не мешают. Отправились втроем, господин Ли с радостью согласился прогуляться, заинтересованный рассказом о бабе Мане.

Утро все еще было раннее, дымка медленно ползла по полям и скапливалась в низинах, становясь плотнее. Серая, густая. Цеплялась за кусты да ветки. От такой потусторонней красоты прям дух захватывало. Солнце ласково двигалось из-за гор и холмов, дул приятный свежий ветерок, такой легкий, что не тревожил тумана. Было тихо и покойно кругом.

Знахарка сидела в огороде за хлипким, то гляди развалится, заборчиком и вязала пучки собранной пред рассветом травы. В серой косынке, с подвязанными рукавами да в удобном сарафане, в котором любила шастать по лесу. Вышитые на ткани знаки оберегали от всякой напасти, встречающейся на местных просторах.

Все еще много энергии таилось в этой сухонькой старушонке. Не смотря, что близилось ей без малого 100 лет. Хоть и усохла с годами, стала совсем махонькой, а огня внутреннего не растеряла.

Учуяла гостей, голову повернула. Забеспокоилась.

Воеводу с Еленой сразу признала, но вот третий вызвал тревогу. Неладным от него веяло.

– Утро доброе, – обратился к ней Захарий, уже привязав свою лошадь и отворяя плохенькую калитку.

– И тебе утро, глава, – тут же отозвалась знахарка, внимательно следя за всеми тремя. Говор у нее был быстрый, окающий, да разобрать порой сложно было – слова толкались, летели, будто спеша вырваться из почти беззубого рта. – С чем пожаловал?

– За травами, баб Мань, да разговор есть.

– Ну коли так, ступай в избу, я следом, – скомандовала старушка и резво подскочила на ноги. При этом в миг оказалась подле Елены. Заглянула ей в глаза, шепнула что-то себе под нос. Зыркнула на неизвестного, но пока говорить ничего не стала, направилась за воеводой.

– Оксинья сызнова? – начала знахарка, затворив за собой дверь.

– Да как ты чуешь? – в который раз поразился Захарий. Сколько уже знакомы, а не привыкнуть никак, что вся твоя суть кому-то сразу видна.

– Да уж чую, знамо. Не об том жеж. Никак срок вышал?

– Близится, не сдержать уж.

– Ох-ох. От тоски твоея наделала настои, – говорила баба Маня, рыская по полкам с банками разных размеров и видов. – А вота с Еленой больше не в моих силах. Ищи старых колдунов. Они покажутся окрест еще до того, как месяц на убыль повернется.

– Сыщешь их!

– Ты не фырчи мне тут! Слушай, что говорено. Будут. Токмо изловчись поймать. Чай не проворонишь, коли нужда есть.

– Ох, есть, баб Мань. Придумаю.

– То-то, – развернулась к воеводе и бесцеремонно всучила банку с зелено-серым варевом и плавающими у самого дна веточками. – Когой-то вы с собой притащили?