Нечисть по наследству

Глава 7

— То есть, ты слышишь голоса? — Анька говорит это с тем самым выражением, когда человек пытается быть серьёзным, но у него уже подрагивают уголки губ.

— Очень смешно, — фыркаю, откидываясь на спинку стула. — Ты, я смотрю, у нас теперь не психиатр, а стендапер.

— Прости, не удержалась, — она улыбается, утирая уголок глаза, и наливает мне ещё вина. — Просто… это настолько ты. Уехать в бабкину глушь, напороться на мистику, и всё это с твоим привычным: «Нет, это просто плохо проветриваемое помещение».

Мы сидим на моей кухне. На городской, тёплой, предсказуемой кухне, где свет слегка жёлтый от лампы, на подоконнике кошка соседей, напросившаяся в гости, дышит в щёлку, а старый плед с оленями спасает от осенней сырости. Тут никто не поёт из подвала и не исчезает за вешалками. Тут максимум — капает кран.

— Я просто не хочу сходить с ума, — медленно произношу я, крутя бокал в пальцах. — Ну подумай сама. Дом — старый, печка дышит, половицы скрипят, в саду — кто угодно может ходить. У меня, между прочим, стресс. А ты как специалист должна понимать: мозг при адаптации выдает очень убедительные галлюцинации.

Анька не спорит сразу. Она делает глоток, устроившись уютнее, закидывает одну ногу на другую, потом поправляет плед. И только после этого, тихо, почти ласково говорит:

— А может, это не галлюцинации?

Я фыркаю.

— Ну конечно. А потом я проснусь и окажусь в деревне под названием «Славянская мифология. Полный набор».

— Вера… — она наклоняется ближе. В её голосе — не издёвка, не скепсис, а искренняя, немного детская вера. — А если это не сон? Не сказка? Ну вот просто допусти: а вдруг?

— И что тогда? Я, по-твоему, ведьма? Кот — дух-хранитель? А подвал — портал в Нижний мир?

— А что, звучит солидно, — улыбается она. — У некоторых людей — ипотека. У тебя — нечисть в наследство от бабки.

Я прикрываю глаза. На мгновение позволяю себе представить: что если всё действительно так? Что если бабушка знала больше, чем говорила? Что если все эти пучки трав, ключ, книга — не просто декоративная старина, а настоящее… нечто?

Но нет. Нельзя так просто сдаться. Рациональность — мой спасательный круг. Мой якорь. Моя броня.

— Это совпадения, — упрямо твержу я. — Ну правда. Пахнет травами — потому что бабушка ими обкладывала всё подряд. Ключ светится — может, фосфор или какая-то химия, старые краски, знаешь, они иногда странно реагируют на свет. Дом скрипит — потому что старый. Подвал стучит — потому что мыши.

— Поющие мыши? — с искренним восхищением уточняет Анька.

— Я не говорила, что это логично, — бурчу. — Но хотя бы… реалистично.

Она смеётся. Тихо. Нежно. Так, что у меня под кожей чуть-чуть оттаивает то напряжение, с которым я жила все последние дни.

— Знаешь, — говорит она. — Я когда поступала в мед, думала: всё, теперь буду верить только в то, что можно измерить, увидеть и описать по протоколу. А потом… пришёл один пациент. Старенький, тихий такой. Сказал, что каждую ночь видит свою покойную жену. И что она с ним разговаривает. Я спросила: «А вы понимаете, что это, возможно, проявление деменции?» А он улыбнулся и сказал: «Возможно. А возможно — любовь».

Мы молчим. За окном на стекло ложится мокрый лист. Где-то скребутся лапы — то ли кошка, то ли ветер.

— Вот и ты, Вера, — продолжает подруга. — Может, это и стресс. А может, твой дом — живой. Может, ты там нужна не как хозяин недвижимости, а как… наследница. Того, что бабушка берегла. Даже если это и не поддается разумному объяснению.

— Ну конечно, — вздыхаю я. — А ты потом напишешь статью: «Случай в практике: позднее пробуждение магических способностей у хронического скептика».

— Обязательно, — кивнула она. — Со сносками. И рецептом бабушкиного чая.

Мы смеёмся. Настояще. Глубоко. От сердца. Смех — как лекарство. Как оберег.

А потом я обнимаю бокал обеими руками, смотрю в янтарную глубину вина и говорю почти шёпотом:

— Мне страшно, Ань. Потому что если это всё — правда… тогда моя жизнь, за которую я цеплялась, перестаёт быть основательной. Тогда… всё меняется.

— Иногда перемены — не враг, — отвечает она. — А путь к себе настоящей. Живой.

Мы молчим. Вино заканчивается. За окном осень стелется по крышам, по веткам, по стеклу. И в этой тишине мне вдруг кажется, что я уже начала просыпаться. Не как от сна — а как от забвения.