Нечисть по наследству

Глава 17

Кабинет Мировича находился на самом верхнем этаже, на который вёл отдельный лифт. Внутри лифта на панели с кнопками висела табличка «Не нажимать кнопки без крайней необходимости». Я, конечно же, нажала. Не из вредности — кнопки заедали. Двери лифта закрылись после трёх моих судорожных «тыканий» и парочки матерных слов для закрепления эффекта, так сказать. Потом мне пришлось сражаться с лифтом ещё раз, когда он завис и вместо кабинета Великого и Ужасного отвёз меня на этаж, где в коридоре горели чёрные свечи, а стены были обиты зелёным мхом. Уже после мне Аэлита расскажет: нажимать надо резко, с намерением, и только на одну кнопку. Офис — он как зверь. Чует слабость.

Наконец лифт дрогнул и остановился. Двери распахнулись бесшумно. Я шагнула внутрь приёмной, ожидая чего угодно: пыльных завитушек, тяжёлых портьер, может, головы единорога на стене. Но нет.

Всё было... слишком современно. Чёрное стекло, аккуратный стол, голографическая проекция с расписанием, мягкий свет, пахнущий кожей, кофе и чем-то неуловимым — как будто только что выдохнули заклинание и оно ещё не рассеялось. Стены будто шептали, но не словами — ощущениями. Пространство смотрело на тебя, как бы прикидывая: ты здесь по делу или будешь мешать.

— Проходите, — сказал голос. Низкий, сухой, с лёгкой усмешкой. Не из-за двери — из воздуха.

Я шагнула вперёд. Дверь кабинета открылась сама.

Мирович стоял у окна, спиной ко мне, в белой рубашке и тёмных брюках. Без сюртука, без мантии, без каких либо других атрибутов, позволяющих угадать в нем великого и матерого волшебника. На вид — лет сорок, может чуть больше, волосы тёмные, коротко острижены, движения спокойные и точные. Обычный мужчина. Ну почти. Потому что даже в том, как он держал чашку, было что-то… неуловимое. Собранность. Контроль. Тот тип людей, которые молчат так, что остальные чувствуют себя неловко.

Он повернулся, взглянул на меня и на мгновение замер. Как будто не ожидал, что я настоящая.

— Вера Николаевна, — сказал он наконец. — Проходите. Не стесняйтесь. У меня тут, как видите, всё скромно.

Я прошла вглубь кабинета. В углу — книжные полки, сплошь заставленные томами без названий. Стол — аккуратный, деревянный, идеально чистый. Ни одной бумажки. Только чернильница с золотым пером и чаша с кедровыми орешками. На стене — карта, живая: острова двигались, как льдины на весенней реке.

— Хотите чаю? — спросил он. — Или кофе? Или что-нибудь… не совсем земное?

Я моргнула:

— М-м... можно чаю. Простого. Чёрного. Желательно, земного.

Он усмехнулся. Щёлкнул пальцами — и на столике рядом с диваном появилась кружка. Прозрачная, с дымящимся чаем. И печенье. Не стандартное — круглое, а в форме совы.

— Садитесь. Не бойтесь, — сказал он, видя, что я стою, как в музее современного искусства, гадая, к чему тут можно прикасаться, а что является произведением искусства.

Я села, осторожно. Не на диван, а на кресло рядом. Мне казалось, это поможет сохранить дистанцию и рассудок. Кресло оказалось мягким и... обволакивающим. Как будто решило: «Ладно, эта вполне ничего. Можно не сбрасывать, пусть посидит».

— Как вам первые дни в «Веретене»? — спросил он, устроившись в кресле напротив. Глаза у Мировича были серые, почти стальные. Но не холодные — живые. В них не было равнодушия. Он смотрел — и сразу было понятно: смотрит не на лицо, а как-то... внутрь, в самую душу.

— Насыщенно, — ответила я. — Я уже привыкла к летающим чайникам и жалобам от домовых. Ещё пару дней — и начну давать советы феям по вопросам трудового права.

Он снова усмехнулся — на этот раз чуть теплее.

— Вы быстро адаптируетесь.

— Вы создаете прекрасные условия для адаптации.

— Вы не читали книгу, — сказал он вдруг, спокойно, как будто сообщал что-то само собой разумеющееся, вроде «сегодня понедельник» .

Я замерла. Он ждал. Не давил, не торопил, а просто давал возможность ответить.

— Забыла, — честно призналась я. — Под бумагами где-то оставила ну и... — стыдливо развожу руками.

Мирович кивнул:

— Это хорошо.

— Что?

— Что вы не врёте. Большинство начинают юлить. «Начинал, но не успел дочитать» или «искала нужную энергию, чтобы проникнуться». Вы — сразу по делу. Это экономит время.

Я не знала, как реагировать. Поэтому сделала глоток чая — он оказался крепким и чуть терпким, с цитрусовой ноткой.

— А вы, значит, хотели спросить, что я думаю о становлении структуры внутреннего круга в пятой главе? — спросила я с самым невинным выражением лица.

Он хмыкнул.

— Уже нет. Теперь хочу спросить другое.

Он подался чуть вперёд:

— Почему вы согласились у нас работать? После всего. После абсурдного собеседования, после вашего первого дела, после суда в парке. Почему вы остались?

— Люблю стабильность, — сказала я, но потом, почему-то, мне захотелось пооткровенничать с начальником — уж очень располагающий взгляд у него был. — Дело в том, что мне не оставили выбора — с предыдущей работы я, сама того не зная, уволилась. С квартирой назревают проблемы. Наследство странное. У меня чувство, что моя жизнь меняется с немыслимой скоростью, а я за ней не успеваю. А ваша контора... «Веретено» как будто якорь, который поможет мне адаптироваться в этом новом, пока неизвестном мне мире.

— Что с вашей квартирой? — подавшись еще чуть вперед, спрашивает Мирович и достаёт свой телефон. — У нас есть прекрасные специалисты по имущественному праву — сейчас пришлю вам контакт. Свяжетесь, обговорите всё. Карл Аскольдович — лучший.

— Чеслав Ратибор Аркадьевич... — начинаю я.

— Оставим официоз для совещаний. Просто — Чеслав.