Нечисть по наследству

Глава 24

С тортом в руках, в пальто, промокшем в районе манжет, и с лицом человека, решившего взять судьбу за жабры, я вынырнула из магазина, где только что согласилась «взять на поруки» своего бывшего клиента — айтишника Семенова. Осталось выяснить в «Веретене» — могу ли я привести его к нам как клиента, или придется разбираться с его делом в частном порядке.

Но это все потом. Сейчас у меня была другая цель: официально сообщить своей квартирной меценатке, что её маленькая война за квадратные метры окончена так и не начавшись толком — я сдаюсь. Нет, не так — совершаю стратегическое отступление. Съезжаю, короче.

Хотя, если по-честному, не так давно я реально готова была бороться за эту двухкомнатную крепость зубами, зубной щёткой и даже хозяйственным мылом. Я мысленно тренировалась в защите своих прав на аренду, прорабатывала аргументы, даже ждала, что Грымза, как водится, попробует съехать на какую-нибудь пакость: отключит горячую воду или запустит в квартиру свою зловонную фикусную армию.

Но вот ведь ирония судьбы: стоило мне морально подготовиться к бою, как обстоятельства развернулись на сто восемьдесят градусов и вежливо подтолкнули в сторону порталов, призраков, магических ванн и котов, склонных к разговорам. Борисыч, этот сельский Дамблдор, все же смог убедить меня, что деревенская жизнь — это не трагедия, а, цитирую, «перспектива роста и разумной тишины». И я, к собственному удивлению, согласилась.

Теперь же я шла по улице с тортиком в руках и собиралась не отстаивать право остаться, а красиво уйти. Хотела, чтобы у нас с Грымзой было не «вы у меня ещё припомните», а «спасибо и удачи».

Ноябрь был в своём репертуаре: ветер задорно задувал в уши, капли дождя прилипали к волосам, ботинки скользили по влажным плитам, делая из меня пьяную балерину. Город дышал усталостью и предзимьем, пах бензином, мокрыми листьями и выветрившимся кофе.

На лавке возле игровой площадки в парке сидела девушка с коляской. Ребёнок визжал от восторга, прыгая по лужам, а девушка листала ленту в телефоне, краем глаза следя за своим чадом. Я посмотрела на них и невольно вспомнила себя.

Меня особо не возили в парки. Не стояли под качелями с термосом чая, не грели ладошки, пока я лепила куличики из сырого холодного песка. Родители всегда были заняты. Слишком заняты, чтобы тратить время на прогулки и заботу. Их философия была проста: «Дети должны развлекать себя сами».

Я развлекала. Ну, как умела. Много читала, сочиняла себе воображаемых друзей, один раз пыталась завести улитку в банке и воспитать её как домашнего питомца. Не вышло. Но это неважно. Потому что по-настоящему счастливой я была только в одном месте — у бабушки Вари. В Малиновке.

Там всё было... по-другому.

Там время текло по-особенному. Там по вечерам можно было просто сидеть на кухне и слушать, как бабушка что-то рассказывает, как будто не спешит жить, не боится быть услышанной. Там я была не обязана быть хорошей, успешной или послушной — достаточно было просто быть. И меня любили.

До тех пор, пока однажды отец мне просто не сказал:

— Это лето было последним. Больше ты туда не поедешь.

Без объяснений. Просто точка. Как будто кто-то выключил свет, и я осталась в темноте.

Я тогда пыталась возражать, конечно. Плакала. Но мне говорили: «Не выдумывай, это всё ерунда». И я... перестала выдумывать. Перестала вспоминать. Перестала ждать.

И вот сейчас — столько лет спустя — я вдруг поняла, что почти ничего не помню о том времени. Будто в голове кто-то соскоблил то последнее лето и все что было после него. Я не могла вспомнить, как жила без бабушки, не помнила, когда и почему охладела к ней. Когда перестала скучать. Когда превратила её в далёкую, архивную часть прошлого.

Но теперь… что-то во мне снова открылось. Медленно, будто после долгого сна. Будто сердце начало оттаивать.

И с этой оттепелью пришло осознание, холодное, как сегодняшний ноябрьский день: её больше нет. Не будет ни добрых глаз, ни морщинок на щеках от смеха, ни тёплых ладоней с запахом ржаной муки. Я больше не смогу сказать ей: «Бабушка, прости. Что не звонила. Что не написала. Что не приехала, когда ты…»

Глаза защипало. Мир передо мной стал слегка мутным, как будто ветер сдул его контуры, и осталась только дорога — одна, длинная, ведущая назад, к истокам.

Теперь я возвращалась. Пусть не в то лето, не в свое детство. Но в тот самый дом. В её тишину. В её память.

Да, путь был странный — через порталы, магию, упрямого кота и ворчливого духа с вокальными амбициями. Но если вдуматься... не самый плохой способ вернуться. И, может быть, разобраться. Найти ответы. Понять, почему всё оборвалось.

И снова стать той девочкой, которой можно было просто быть. И которую кто-то любил — не за что-то, а просто так.

И вдруг — вот так посреди города, под рваным ноябрьским небом — я поймала себя на странной мысли: а какой я буду матерью?

И будет ли вообще этот «я» в статусе «мать»?

Сразу всплыл образ Чеслава. Моего нынешнего начальника. Безупречно собранный, как гардероб в рекламном буклете. С лицом, на котором даже зевота казалась осмысленной.

Есть ли у него семья? Какой он отец? Ругает ли за двойки? Считает ли, что дети — это выгодный «актив»? Надо бы как-нибудь его «выгуглить». Или не надо. Пусть останется в архиве «интересных, но недоступных».

А вот и подъезд Грымзы. Дом, в котором я научилась пить чай стоя, чтобы не слышать, как гудит батарея, и закрывать дверь в ванную на швабру.

Я поднялась, постучала. Через секунду дверь распахнулась.

— А! Это ты. Думала, курьер из супермаркета, — сказала Грымза, разочарованно глянув на торт.

— Почти угадали. Вот. «Пражский». Без орехов. Как вы любите.