Нечисть по наследству

Глава 26

Нельзя просто работать в «Веретене» и ожидать, что твой рабочий день пройдёт по-человечески. Вот сидишь ты себе, разбираешь документы по делу о неправомерной активации фамильного амулета в общественном месте, пьёшь чай, и тут…

— Ах, юноша, зовите меня просто Ариэль, — томно протянула русалка, вытянув шею из аквариума, который буквально «вплывал» сейчас во вторую переговорную.

Сегодня случилось маленькое офисное чудо — из туманов магической неопределённости, иначе говоря, из «сумрака», к нам материализовался ещё один коллега. Потапов Евграфий.

Да-да, не шутка, я тоже поначалу решила, что это имя — творческий псевдоним. Такое ощущение, что его либо прокляли при крещении, либо родители всерьёз решили, что сын будет как минимум летописцем при монастыре. Или завкафедрой по метафизике.

Имя — так себе, зато сам парнишка оказался чудо как хорош: вихрастый, улыбчивый, веснушчатый рыжик с такой яркой харизмой, которой можно было освещать переговорку в случае отключения электричества. Он появился с широкой улыбкой, в стиле «я тебя еще не очень хорошо знаю, но уже безмерно люблю», и, как положено в «Веретене», не с пустыми руками, а с делом. Точнее — с двумя персонажами, каждый из которых тянул на отдельный психоаналитический семинар. Вот бы мою Аньку сюда — она бы точно оценила!

— Коллега, у нас клиенты, — объявил Евграфий, явно довольный собой.

— Держите меня семеро, — прошептала я и приподняла бровь. — Нам бы с уже имеющимися разобраться для начала...

— Русалка Ариэль и болотник Агафон, — сказал он так буднично, как будто речь шла о Марии Ивановне из бухгалтерии и её муженьке-плотнике.

Я театрально закатила глаза. Ариэль? М-да уж...

Русалка уже уютно разлеглась в специально приспособленном под неё аквариуме — интересно, это «Веретено» предоставляет или она «со своим»? Вокруг неё томно завибрировала вода. В переговорке сразу запахло солью и речной растительностью.

На русалке было нечто среднее между водорослями и дизайнерским шёлком, а глаза были подведены в духе «я у мамы визажистка». Она вертела хвостом, как избалованный кот, и всячески демонстрировала, что ей в этом мире скучно, и только её актерский талант спасает вселенную от серости.

На полу переговорки уже образовались две полноценные лужи. В одной плавали чешуйки, в другой — мокрые водоросли. Биом помещения сместился в сторону местного аквариума, и мне оставалось лишь надеяться, что технический персонал у нас к подобному привыкший.

Я перевела взгляд на болотника Агафона и мысленно вздохнула. Полный набор. Русалка-драма-квин и болотный дед в телогрейке. Обычное утро в «Веретене».

— Чаво? — донеслось от двери. — Больше слушайте эту селёдку хвостатую — она вам и не такое наговорит. Анфиска это, с самого Шемякиного болота. Я точно знаю. Я её на нересте ещё в сорок седьмом видел. Анфиса-Обольстительница.

Это был болотник. В шапке-ушанке, в телогрейке и с лицом человека, который уже пять раз пожалел, что вышел из трясины. В морщинистых ладонях он держал кипу бумаг и пачку сушёной ряски.

— Я, между прочим, личность творческая, — возмущённо фыркнула русалка, откидывая локон (или хвостик водоросли, фиг разберёшь). — И в отличие от тебя, плебея, псевдоним имею. Я на сцене выступаю, у меня рубрика своя есть в эфире «Волшебного Радио»! А вы, — она повернулась ко мне и Евграфию, — учтите: кроме как на Ариэль я не отзываюсь. В конце концов, клиент всегда прав. Или у вас тут шарашкина контора?

Я моргнула.

Болотник закатил глаза.

— Ой, гарпун мне в печень! Кажная рыбина утопшая права качать будет! Никакой управы нет на этих творческих личностей! Тьху на вас, окаянные!

— Итак, вы к нам обратились для урегулирования вопроса соблюдения общественного порядка, — заметил Евграфий, не поднимая взгляда от планшета и в миг сменив аплуа из «рубаха-парень» на «серьезный юрист» — Кто жалобу подавал на «психологическое давление посредством вокала в общественном пруду»?

— Так она мне там весь водоем взбаламутила! — завопил болотник. — Я, значит, вылез на перекур, она — «а-а-а-а, люли-люли!» А у меня от этих её «люли» жабры свело! Спать месяц не могу! Местные русалки теперь у нас «вдохновлённые». Косички себе красят. Мой вон мелкий сказал, что хочет на сцене выступать и пирсинг для образа. С каких это пор мальчишке-лягушонку сцена нужна?

— Пирсинг? — переспросила я.

— Гиперболизировал, — буркнул болотник. — Но суть вы поняли.

— Всё это клевета, — протянула Ариэль, не выходя из образа. — Моя публика обожает меня. Я приношу радость, эстетическое наслаждение и лёгкось. А этот… этот субъект просто завидует. Он пытался петь в девяносто девятом на сельском фестивале. С тех пор обиделся на музыку как вид искусства.

— Да я, да я… — начал закипать болотник.

— Так, стоп,— сказала я и встала между ними, пока их словесная перепалка не перешла к руко — или плавноко — прикладству.

Евграфий продолжал ковыряться в планшете и выражал абсолютное равнодушие к зарождающемуся скандалу.

— Значит так. Ариэль… — я с трудом удержалась от саркастической паузы. — Ваше право на творческое самовыражение безусловно, но вы не имеете права использовать пруд как сцену без разрешения Управления по магическому экозонированию. И тем более не имеете права транслировать аудиочары без метки. Это административное нарушение. Вам выдали магическую лицензию?

— Я… в процессе, — нервно протянула русалка.

— Ага, в процессе. А пруд мне уже извела весь, — буркнул болотник.

— Евграфий, оформи протокол. И пусть Аэлита посмотрит, можно ли временно приостановить вокальные практики через обереговое поле. И поставьте, пожалуйста, ограничитель на водоём до разбирательства.