Нечисть замка Тенебрис

21 глава

Запись первая

«Символично начать вести записи с важного момента в истории нашей семьи и всего нашего рода. Отец уехал еще несколько дней назад на переговоры, вернуться должен сегодня…»

Холодный, порывистый ветер с гор швыряет в лицо колючие капли дождя, но я не ухожу. Стою на краю массивного каменного крыльца, вцепившись пальцами в переплет своего дневника, прижимая его к груди, словно он может унять трепет под сердцем.

Мое бардовое платье, обычно такое послушное и летящее, сегодня живет своей собственной, неистовой жизнью. Шелковые ярусы юбки хлещут по ногам, развеваясь вокруг меня темным алым вихрем, то обвиваясь, то взмывая вверх, словно перепуганная птица.

Ветер безжалостно рвет душистые гвоздики, вплетенные в мои волосы утром горничной, и теперь пряди их развеваются, цепляясь за ресницы и губы.

Всматриваюсь в промозглый сумрак, втягивая в себя воздух, пытаясь уловить знакомый звук конских копыт или скрип кареты.

Отец уехал еще несколько дней назад. На переговоры с ними. С оборотнями. Слова вечного мира звучат так хрупко, когда за них приходится платить визитом в логово врага. Вернется ли? Вернется ли целым? А если это все ловушка?

Мысли кружатся в голове, как опавшие листья, гонимые тем же ветром.

Внезапно, тяжелая дверь за мной скрипнула. Вздрагиваю и оборачиваюсь. На пороге стоит Марта, одна из старых служанок-людей, кутаясь в толстую шерстяную накидку. Ее лицо, испещренное морщинами, выражает беспокойство.

- Барышня Мария, - голос ее звучит глухо, заглушаясь воем ветра, - Вас графиня-матушка требует к себе. В библиотеку. С сестрами. Пожалуйте, не мешкайте, насквозь ведь простудитесь.

«Простудитесь». Милая и наивная Марта, все еще думающая, что мы можем хворать их человеческими хворями. Но в ее словах я услышала не заботу о моем здоровье, а приказ матери. Тонкий, но не допускающий возражений.

Я в последний раз бросаю взгляд в темноту, все еще пустую и безмолвную, и сдавленно вздыхаю. Камень беспокойства в груди не исчезает, он лишь становится тяжелее.

- Хорошо, Марта, иду.

Сжав дневник еще крепче, я повернулась спиной к непогоде и шагнула в темный, безветренный зев прихожей. Шелк моего платья, мгновенно обвисший и послушный, печально шуршит по каменным плитам, а на плечах у меня остается ледяная влага осеннего дождя.

Дверь библиотеки бесшумно закрылась за моей спиной, отсекая вой ветра. Влажный холод, прилипший к моей коже, столкнулся с сухим жаром от огромного камина. Я стою на пороге, чувствуя себя затравленной ланью: промокшая, с растрепанными прядями волос и взъерошенным платьем, на котором темными пятнами проступила влага.

Мама, сидевшая в своем кресле у огня с книгой на коленях, поднимает на меня взгляд. Ее темные, спокойные глаза медленно обмерили меня с ног до головы.

- Мария, - ее голос тихий, но в тишине библиотеки он прозвучал громко, как удар хлыста, - Это совершенно неподобающий вид для дочери графа Тенебрис. Стоять на крыльце, словно придворная фрейлина, поджидающая своего возлюбленного, позволять ветру трепать твои волосы и платье…Ты не в деревне, дитя мое. Ты компрометируешь не только себя. Но и все наше семейство, подобными вольностями.

Глаза сами опускаются, когда я чувствую, как жар стыда разливается по щекам. Я сжимаю свой дневник так, что костяшки пальцев побелели. В горле встает ком.

- Она беспокоилась об отце, матушка, - раздается спокойный голос с противоположной стороны.

Сорана не поднялась со своего кресла. Она сидит, выпрямив спину, и в ее руках поблескивает серебряная игла – она вышивает гобелен с символами нашего герба. Ее взгляд, острый и насмешливый скользит по мне, но на сей раз в нем нет привычной колкости.

- Пусть ее платье и промокло, а прическа требует внимания горничной, но причина ее беспорядка куда благороднее, чем, скажем, беготня по саду за бабочками, - она вонзает иглу в ткань, - Если уж ругать, то за излишнюю чувствительность, а не за неряшливость. В конце концов, именно такая…привязанность к семье…и отличает нас от тех же оборотней, не так ли?

Мама вздыхает, откладывает книгу и смягчает выражение лица. Ее взгляд снова становится теплым и усталым.

- Чувствительность – не оправдание для несоблюдения приличий, Сорана. Но ты права, в основе ее поступка лежала добродетель. Мария, иди, переоденься. И вели Марте принести тебе чашку горячего вина с пряностями. Ты вся леденеешь.

Облегчение разливается по мое груди теплом. Я киваю, не в силах вымолвить слова, и бросив благодарный взгляд на старшую сестру, спешу к выходу. Ее защита, столь неожиданная и суровая, ценнее десятка ласковых слов. Она дала понять, что даже в моем неподобающем виде во мне видят не просто невоспитанную девицу, но ту, чьи переживания имеют вес. И в этом свой особый вампирский уют.

Сбросив промокшее бордовое платье, я чувствую облегчение. Марта, тихонько ворча себе под нос о ветре и молодости, помогает мне облачиться в сухое и уютное.

Я надела платье цвета утреннего неба - бледно-серого цвета с едва уловимым сиреневым подтоном. Оно простого кроя, без тяжелого корсета лишь с легким стягивающим лифом, подчеркивающим талию. Рукава, широкие и мягкие у плеча, сужаются к запястьям и собраны на тонкие шелковые ленты. Платье легкое и не сужает движение, а при ходьбе его складки мягко шуршат.

Волосы Марта высушила и убрала, но помня мое недовольство тугими укладками, не стала затягивать их слишком сильно.

Она собирает пряди в низкий, мягкий пучок у затылка, но оставляет несколько легких завитков обрамлять лицо и виски. Пучок не идеально гладкий, выглядит небрежным, воздушным. В волосы она вплела тонкую серебряную ленту, которая почти не бросается в глаза, а лишь изредка мерцает в свете свечей.

В отражении зеркала я увидела себя такой, какой хотела: легкой, мягкой и уязвимой. В этом образе нет грозной вампирской аристократии, лишь юная девушка, чуть наивная, безумно любящая свою семью и дышащая какой-то тихой, внутренней добротой.