Нечто странное. Четыре лунных повести

Глава 2

Дитрих очнулся когда горячие лучи утреннего солнца упали на его сомкнутые веки. Он осторожно открыл глаза и какое-то время бездумно смотрел на колышущуюся над ним листву. Ему вдруг почудилось, что все произошедшее за последнее время было лишь кошмарным сном, что вот сейчас он проснется окончательно, и вместо зеленой ряби ветвей над ним проявится белый скошенный потолок его комнаты, на котором он помнил каждую трещинку в штукатурке. А потом мама заглянет в приоткрытую дверь, чтобы убедиться, что он не проспит занятия в университете. Легкий ветерок коснулся его лица, но вместо прохлады принес едкий тошнотворный запах гари. Наваждение мгновенно испарилось, и Дитрих крепко сжал зубы, чтобы не разрыдаться от отчаяния и жалости к себе.

Он осторожно сел и потянулся, разминая затекшее тело — он всю ночь пролежал без движения в не самой удобной позе. Руки-ноги неожиданно оказались целы: ни ран, ни ожогов, да и чувствовал себя Дитрих в целом не так уж и плохо, если не считать мелких царапин, пересохших потрескавшихся губ и слегка саднящей, словно от чрезмерного загара, кожи лица. Он поднялся и отряхнул пыль и сор с мундира. Затем достал ничуть не пострадавшие очки, тщательно протер специально предусмотренным для этого носовым платком и привычным движением водрузил на переносицу. Глянул на дорогу. Его сразу же чуть не вырвало: совсем рядом валялась верхняя часть туловища шофера Ганса, оканчивающаяся ниже пояса бурыми лохмотьями. Выкаченные глаза трупа бессмысленно пялились в небо, раскрытый рот застыл в беззвучном крике. Чуть дальше еще тлел остов “Мерседеса”, внутри можно было различить обугленные останки: майор так и не успел выбраться из машины. Справившись с приступом тошноты, в чем немаловажную роль сыграл пустой желудок, Дитрих побрел среди дымящихся обломков автоколонны и разбросанных там и тут изуродованных человеческих тел. На него напало холодное оцепенение, его взгляд отрешенно сканировал место побоища в надежде отыскать выживших. Но тщетно: русские штурмовики поработали на совесть, они явно знали свое дело. Возможно, кому-то и удалось уехать с поля боя — Дитрих не помнил, сколько техники было в колонне изначально, но на месте атаки не осталось неповрежденных машин и, что особенно угнетало, живых людей. Тошнота снова подкатила к горлу. Не раздумывая, журналист развернулся и быстро пошел по грунтовке, стараясь обходить трупы на максимальном удалении. Скоро дым и смрад пожарища остались далеко позади, но Дитрих упрямо и бездумно шел и шел вперед, тупо глядя себе под ноги и стараясь ни о чем не думать. Из этого состояния его вывел дребезжащий звук мотора самолета, пролетавшего высоко в безоблачном небе. Какое-то время журналист со страхом всматривался в неверный, быстро скользящий среди блеклой синевы силуэт, безуспешно пытаясь определить свой это, или чужой. Самолет исчез, и Дитрих снова остался совершенно один. Он огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, что ему делать дальше. Пейзаж вокруг совершенно не поменялся: пыльная дорога, да перелески среди заброшенных полей. И ни души. На секунду журналист подумал, а не вернуться ли ему к месту побоища, чтобы там дождаться помощи — наверняка пропавшую автоколонну будут искать. Но тут же перед глазами поплыли изображения изуродованных трупов, голова закружилась, мучительный спазм скрутил пустой желудок. Нет, только не это! Оставалось идти вперед. В конце концов, насколько представлялось Дитриху, расстояния между уцелевшими населенными пунктами здесь не могли быть настолько большими, чтобы за целый день пути он не вышел хоть к какому-нибудь жилью. Ему сразу полегчало, и, решительно кивнув своим мыслям, он быстро зашагал дальше.

Очень хотелось пить. Было уже около полудня, и стоявшее в зените солнце жарило совсем не по-осеннему. Почти ничего не напоминало о том, что лето уже миновало. Разве что пыльный бурьян, вымахавший по пояс по обеим сторонам узкой грунтовки, пожелтел и стал жестким, как проволока. Налетел ветер, сухие стебли упрямо топорщились, почти не раскачиваясь, и все же слегка терлись друг об друга, издавая неприятный то ли шелест, то ли скрип. И снова появился запах гари. Дитрих поморщился и, сбившись с шага, всмотрелся вперед, прикрыв ладонью глаза от слепящего солнца. Впрочем, ничего толком разглядеть не удалось, и журналист, теперь уже с большей опаской, вновь двинулся навстречу дымному ветру.

Причина нового пожара выяснилась довольно скоро: русские разбомбили мост через довольно широкую и явно не мелководную реку с быстрым течением. От переправы почти ничего не осталось, настил был полностью уничтожен, лишь тлели, сильно чадя, остатки деревянных свай, торчавшие из темной воды, словно гнилые редкие зубы. К счастью, во время налета около моста никого не было, и Дитрих в душе был даже благодарен русским, что ему не придется вновь пробираться среди горелых изуродованных трупов.

На той стороне начинались поля, по виду даже не заброшенные, а значит и жилье было неподалеку, но вот только переправиться не было решительно никакой возможности. Не было видно ни лодок, ни плотов, ни даже досок, из которых можно было бы попробовать соорудить какое-нибудь плавсредство. И ни души кругом, ни на этом высоком и крутом берегу, ни на противоположном. Дитрих внимательно осмотрелся: по правой стороне дороги до самого обрыва простиралось заросшее осотом и полынью непроходимое поле, а вот налево, по верху косогора шла укатанная, хотя и порядком заросшая травой колея, узкая, должно быть накатанная телегой. Журналист поразмыслил с минуту, но, похоже, выбора особо не было: вперед путь был блокирован, а сама мысль о возвращении назад сейчас казалась Дитриху дикой и противоестественной. Значит, следовало двигаться по левой колее, в надежде побыстрее добраться до жилья. То, что этот путь могли накатать крестьяне, просто заготавливающие сено в окрестных лугах, ему даже не пришло в голову.