Нечто странное. Четыре лунных повести

Глава 4

Он очнулся словно от тяжелого похмельного сна. С трудом разлепил непослушные веки, еще не вполне придя в себя, резко сел и тут же пожалел об этом: все завертелось перед глазами, в пустом желудке начались болезненные спазмы. Обхватив руками гудящую тяжелую голову, Дитрих кое-как справился с дурнотой и, наконец, осторожно осмотрелся. Уже начало темнеть, он находился в том же сарае, в котором ночевал накануне, сидел на той же самой, застланной соломой лавке, но на этот раз был совершенно раздет. Из всех вещей при нем остались только чудом уцелевшие, перепачканные землей очки, и на шее номерной солдатский жетон на тонком шнурке. Дитрих зябко поежился, чувствуя, как покрывается гусиной кожей и пристально вгляделся в густые сумерки, надеясь отыскать свои вещи. Тщетно, ничего похожего. Дитрих поднялся на ноги, с облегчением отметив, что головная боль понемногу отступает, и обследовал сарай уже более тщательно. Никакой одежды ему найти не удалось, лишь в углу на ржавом гвозде, среди разномастных частей старой лошадиной упряжи, весел затертый кожаный фартук, похожий на те, в которых работают деревенские кузнецы. Хоть что-то! Завязав на спине грубые тесемки, Дитрих почувствовал себя гораздо более уверенно. Он подошел к оконцу, но сквозь мутное стекло ничего нельзя было разглядеть. Осторожно попробовал дверь. Та вроде поддалась сперва, но сразу же во что-то крепко уперлась. Так, никаких сомнений — он увидел то, что видеть был не должен, и теперь его держат в плену. Дитрих снова сел на лавку, пытаясь осмыслить происходящее. Если Гретхен его не убила прямо там и не закопала в той яме, а она очевидно имела такую возможность, и притащила сюда, то вот вопрос: зачем она это сделала? И как? Несла его бесчувственного одна? Вряд ли это было очень легко. Или… у нее есть сообщники? Партизаны? У журналиста перехватило дыхание. Партизаны! Конечно он был наслышан об этих жестоких угрюмых людях, для которых все средства были хороши, а законы не писаны. Попасться к ним в лапы было худшим, что он только мог себе представить. Что с ним сделают? Будут пытать? Или просто убьют, поняв, что он всего лишь никчемный репортер, а не офицер, которого имело бы смысл переправить в регулярную армию? Или оставят как раба? От этих “или” голова снова пошла кругом. Одно было ясно: надо бежать! Спасаться пока не поздно.

Дитрих вскочил и подошел ко входу. Прислушался. Вроде, все было тихо. Окончательно стемнело, и в щели между неплотно пригнанными досками двери ничего разглядеть не удалось. Стараясь не шуметь, он снова попытался открыть дверь, теперь уже налегая на нее всем своим весом. Что-то заскрипело, дверь чуть стронулась с места и внезапно поддалась. Дитрих чудом сохранил равновесие, и ему даже удалось не выпустить створку, не давая ей распахнуться на полную и стукнуться о стену. Он опасливо выглянул из сарая, затем переступил через валяющуюся жердь, которой и была подперта дверь снаружи, зябко повел голыми плечами, реагируя на осеннюю прохладу. Первое, что привлекло его внимание, была неправдоподобно яркая полная луна, висевшая уже довольно высоко над горизонтом. Двор, залитый ее косыми серебристыми лучами, казался пустым и безжизненным, хотя кто знает, что могли скрывать угольно-черные, почти осязаемые тени от построек. Тихий дом нависал мрачной громадой, окна чернели пустыми глазницами. Дитрих прислушался. Царила густая, совершенно могильная тишина, даже живность притихла в своих ночных пристанищах. Робкая надежда начала крепнуть в его сознании: похоже, ему все-таки повезло, и охраны не было, тот, кто запер его в сарае, просто понадеялся на надежность заблокированной двери. С минуту Дитрих постоял, собираясь с мыслями. Изо всех сил напрягая зрение, вгляделся в сумрачную даль за огородами. Насколько он помнил, там за лугом был лес, скорее всего продолжение того, вдоль которого он шел сюда, а значит за деревьями имелся и косогор с рекой, которые вообще не понятно, как преодолевать. Бежать в ту сторону казалось делом мало перспективным. К тому же он был без обуви, а пробираться по ночному лесу босиком… Нет, мимо! Единственным проверенным вариантом оставались ворота и относительно ровная дорога, что шла от разбомбленного моста. Дитрих повернул голову, но ворот не было видно, они скрывались за углом сарая. Он выдохнул и тихо ступая по утоптанной холодной земле обогнул строение.

И тут его словно с размаху ударили в солнечное сплетение. Дитрих замер от неожиданности и испуга, судорожно хватая ртом воздух. Красавица в белом платье была здесь. Она стояла всего в нескольких метрах перед ним, прямо на пути к воротам. И ждала. Дитрих это сразу понял. Он смотрел на Гретхен во все глаза и не узнавал ее: от глуповато-отстраненного выражения лица не осталось и следа, изменилась даже осанка, ее стройное подтянутое тело выглядело гибким и сильным. Руки она непринужденно скрестила на груди, на губах блуждала легкая чувственная улыбка, а широко распахнутые внимательные глаза в лунном свете переливались ртутью.

Внезапный страх отпустил, и Дитрих постарался взять себя в руки. Он осторожно оглянулся. Никого. Похоже они были здесь совершенно одни. И у Гретхен не было никакого оружия. Журналист приободрился: неужели он не справится с девчонкой! Он сделал осторожный шаг вперед, чувствуя, как кровь застучала в висках, а к скулам прилила горячая волна.

— Просто дай мне уйти!

Дитрих пытался произнести это уверенно, но голос подвел его, и он сбился на хрипловатый шепот.

В ответ Гретхен почти ласково погрозила ему пальцем и тихонько зашипела, приоткрыв губы и показывая белоснежные, неожиданно острые зубы.

Дитрих дернулся и мотнул головой, пытаясь отогнать враз вернувшееся чувство неуверенности и страха.

И тут, совершенно бесшумно, сделав несколько невероятно быстрых скользящих шагов, Гретхен приблизилась к нему вплотную и горячо обняла за шею, прижавшись всем телом. Молодой человек вздрогнул, его руки, словно сами по себе, жадно обняли тонкий стан девушки. Дитрих чувствовал упругую плоть ее бедер, мягкое прикосновение груди, а Гретхен настойчиво заглядывала ему в лицо. И уже через мгновение он видел только неистово переливающееся свечение ее глаз. И тогда он ощутил, как раскаленной волной в нем закипает жгучее вожделение, ему показалось, что он остро, по-звериному чувствует пьянящий запах девушки, ему невыносимо захотелось крепко, до боли прижать к себе это гибкое молодое тело, оттащить в темноту сарая, бросить на солому, сорвать с нее это неуместное платье…