Недостойная невеста

12

Луиза сидела в каком-то тупом оцепенении. Не было даже мыслей. Лишь оглушающее, пугающее биение сердца и ощущение нехватки воздуха. Она ждала, что вот-вот дверь снова откроется, и мадам скажет о том, что не забыла своего обещания. Иначе… Но ничего не происходило. Долго. Невыносимо долго. И это молчание значило только одно — Луизу выставляют. Мадам передумала или… даже не собиралась держать слово.

Из морозного озноба кидало в нестерпимый жар, грудь давило. Луиза буквально чувствовала, как кожа покрывается нервными красными пятнами. Неужели этим и кончится? Проделать такой путь, чтобы остаться ни с чем? Впустую потратить столько отцовских денег? И возвращаться в Рошар с видом побитой собаки? Луиза не могла даже представить, как посмотрит в глаза отцу. Позорное возвращение будет означать капитуляцию. И неизбежный брак с Бурделье — отец больше не станет терпеть капризы. Да и Луиза уже просто не посмеет возразить. А как будет злорадствовать Франсуаза…

Луиза порывисто уткнулась лицом в ладони, чтобы задушить отчаянный всхлип и, наконец, разрыдалась. Горько и безутешно. И выходящие слезы будто освобождали место какой-то звенящей злости. На саму себя, на собственную наивность. И на самонадеянность… Это платье, жемчуг… Дура!

Она нервно терла лицо, глубоко дышала, пытаясь успокоиться. Обида жгла внутри раскаленными углями. Почему она оказалась такой глупой? Лишилась рассудка от выпавшей «удачи»! Ослепла! Ведь все было как на ладони… Но Луиза хотела верить в сказку. И только теперь все безупречно собиралось воедино. Мадам де Ларош-Гийон ловко сделала из провинциальной дурочки надежного посыльного. Иначе с чего бы такой блистательной даме снисходить до покровительства первой встречной?

Луиза жалела, что не рассказала о футляре отцу. Или тетушке. Но еще больше — о том, что не вытащила записку. Это было бы достойным ответом на подлость герцогини. Теперь Луиза не сомневалась — жемчужная брошь не имела никакой цены. Но сейчас было безвозвратно поздно. Хотелось бы иметь такую власть, чтобы переместиться во времени немного назад, в тот момент, когда Луиза еще не вышла из портшеза… Святое писание учит подставлять вторую щеку… но гораздо практичнее ударить обидчика в ответ. Чтобы впредь было неповадно. Но теперь поздно.

Луиза услышала шаги, порывисто подняла голову с совершенно безумной надеждой, от которой самой же стало стыдно, но увидела, разумеется, не мадам, а уже знакомую девицу в лиловом. Та смерила ее пренебрежительным взглядом:

— Прошу следовать за мной.

Луиза поднялась, оправила платье, дорожный плащ на плечах. Старалась держаться по возможности прямо и гордо — не хотела выглядеть побитой собакой. Пошла за провожатой уже знакомой анфиладой, но опять не смотрела по сторонам. Наблюдала, как колышутся с приятным жестким шорохом волны изумительной лиловой тафты.

Девица спустилась в прихожую, порылась в складках платья и протянула Луизе бархатный кошель на витой тесемке:

— Ее светлость благодарит вас за услугу.

Луиза с каким-то затаенным ужасом смотрела, как покачивается набитый кошель в тонких пальцах посланницы. Как маятник. Гордость требовала развернуться и уйти, не притронувшись к этим деньгам… но бедность советовала иначе. Это было невыносимо. Сейчас Луиза, как никогда, понимала отца. Внутри словно подцепили раскаленными клещами и выкручивали. Грудь сдавило нестерпимо, в висках теплело, в ушах нарастал шум, будто гудел лес под порывами шквального ветра. Чудовищный выбор: между нуждой и честью.

Луиза открыто взглянула в лицо лиловой девице:

— Верните это ее светлости, сударыня. И передайте, что не все покупается. — Она подхватила платье и направилась к двери, которую уже открывал ливрейный лакей.

Сколько было в этом кошеле? Десять? Двадцать? Пятьдесят ливров? Сердце бесновалось, перед глазами от напряжения вились серебристые «мошки». Хотелось бежать прочь со всех ног, чтобы избавиться от соблазна вернуться и взять деньги. Но теперь это было бы вдвойне унизительно. Дело сделано. Теперь никакая сила на свете не заставит ее изменить решение.

Как в сонном кошмаре Луиза спустилась со ступеней подъезда. Остановилась на миг и оперлась рукой о каменного льва. Сбивчиво дышала, но воздуха не хватало. Мучительно хотелось распустить корсет, который Колет затянула с таким усердием, что едва не треснули ребра. Но Луиза так хотела выглядеть достойно…

Она оглядела залитый весенним солнцем мощеный двор, различила своих людей у ворот, все еще стоящих у одинокого сундука. Их надо чем-то кормить… До оставленной у набережной кареты придется идти пешком через весь город. А потом — послать старого Пьера продать где-нибудь гребни и серебряные серьги, чтобы хоть что-нибудь выручить. О продаже тетушкиного жемчуга не могло быть и речи — этого Луиза себе бы уже никогда не простила.

У ворот засуетились. Выбежали два лакея, и во двор вкатила элегантная карета, запряженная гнедой четверкой. Луиза даже не повернула головы — ее больше не интересовали эти бесчестные люди. Она пересекла двор, глядя себе под ноги, и считала шаги, чтобы не упасть.

— Мадемуазель де Монсо!

Она не сразу поняла, что ее окликают.

— Мадемуазель де Монсо!

Луиза повернулась, чувствуя себя заключенной в огромный кусок вязкого желе, подняла глаза и едва не вскрикнула, увидев рядом с собой герцога де Виллара. Она даже не поверила глазам.

Сейчас он казался еще великолепнее, чем тогда, в лесу. В темно-синем кафтане, украшенном серебряным шитьем, шляпе с каскадом белых перьев. Кружевной галстук скрепляла большая аметистовая булавка. Герцог опирался на черную лакированную трость, инкрустированную перламутром. Сейчас, при дневном свете, Луиза буквально поразилась, какие холодные и чистые у него глаза. Как кусочки отменной полированной стали. От них невозможно было отвести взгляд.

Луиза застыла, не находя в себе сил на что-то большее. Наконец, опомнилась и неуклюже поклонилась, чувствуя, что вот-вот подкосятся ноги: