Недотрога для дракона. Будешь моей!

Глава 9

В его глазах вспыхивает тяжёлая похоть, которая обжигает меня. Сердце гулко колотится в груди, словно вот-вот проломит клетку. От его слов чудовищный жар расползается по телу, к щекам приливает кровь от негодования и гнева. Он же не серьезно? Он никогда на меня не смотрел. Да я даже не в его вкусе, я уверена. Для таких, как он, я ужасно скучная зануда.

— Ты однажды сказал, что на такую, как я, не посмотришь, — вворачиваю ему его же слова, ощущая, как страх заползает под кожу.

— Я не верю слухам. Верю только своим глазам и ушам.

Неужели существует кто-то, кто не верит тому, что обо мне говорят? Вот только они не так далеки от истины. Колеблюсь, наверное, с минуту. Эрган, к его чести, с абсолютным убийственным спокойствием просто ждёт моего ответа.

— Я это сделаю только ещё один раз, — предупреждаю его, стараясь скрыть нервозность в голосе. — Я не хочу в подобном участвовать. И имей в виду: я, как главная староста академии, обязана рассказать декану. Я не стану покрывать тебя.

— Станешь, — констатирует Эрган совершенно спокойно. Он не угрожает даже, а просто констатирует это так, словно знает всё наперед.

Холодная констатация факта звучит так, будто хозяин отдает команду. И я не могу ее не выполнить. Будто бы в его голосе уже заложено подчинение любого одним тембром. И взглядом. Вообще в нем во всем это заложено. Это же ненормально – вот так уметь подавлять одним своим присутствием волю других!

И я ненавижу то, что он прав. Он просчитывает всегда каждый шаг других. И всегда опережает.

Делаю осторожный шаг на него. Эрган неотрывно хищно следит за каждым моим движением. И я понимаю, что я достаточно сильно боюсь его сейчас вот таким. С пустым, почти мертвым взглядом зверя. По-настоящему. Боюсь и так же сильно ненавижу. Неудивительно, что чужие жизни для него ничто. Сколько было новостей о том, каким жестоким, импульсивным и без тормозов Эрган Ардрагонс может быть.

Но больше всего непонимания у меня вызывает даже не его поведение. А то, как его отец методично отмазывает его из раза в раз.

Ему даже не обязательно оборачиваться драконом, чтобы внушать страх.

Осторожно присев рядом с пятикурсником, повторяю манипуляции, пока его щеки не начинают розоветь, а мои силы иссякать, уступая место слабости.

Выпрямляюсь и не успеваю отшатнуться, когда спиной встречаюсь с твердой мускулатурой Эргана. Вновь нос заполняет аромат мужского парфюма. Морозный, с нотками пряности.

Замираю, оцепенев. И молю богов: только бы сохранить самообладание. Я так стараюсь, чтобы никто не узнал правду обо мне. Чужая жалость мне не поможет. Но когда кто-то оказывается так близко и касается меня, я с трудом – и не всегда – могу перебороть оцепенение.

— Какая у меня хорошая и послушная девочка, — низким, тихим голосом с лёгкой хрипотцой произносит Эрган, едва наклоняясь к моему уху.

— У тебя начался жар, раз ты бредишь. Я не твоя.

— Ошибаешься.

Выскальзываю в сторону и поворачиваюсь к нему. Спорить вообще с ним бессмысленно. Он упёртый ящер, который зачастую просто игнорирует то, что ему говорят, когда пытаются воззвать к разуму.

— Обсидиан. — Протягиваю руку ладонью вверх, с напряжением смотрю на Эргана.

Он вытаскивает из кармана брюк руку с зажатым в ладони камнем.

Протягивает мне демонстративно лениво, не вытягивая руку. Так, что мне приходится сделать шаг к нему.

— Ты — моя.

Брови взметаются вверх от этого возмутительного определения. И это звучало как приговор.

— Что, прости?

— Должница. — Он вытаскивает ещё один обсидиан из кармана. — Это аванс.

Осторожно забираю и убираю оба камня в холщовую сумку.

Гневно сверкнув глазами, я разворачиваюсь и покидаю место преступления. Совесть негодующе требует срочно отправиться в деканат, доложить о произошедшем, выписать штрафные санкции Ардрагонсу и проследить за отработкой, которую ему назначат, но...

Жажда свободы оказывается сильнее. Кажется, внутри что-то с хрустом ломается. И это "что-то" — мои принципы. Часть меня.

И методично ломает мой внутренний стержень именно Ардрагонс. Даже опекуну это не сразу удалось. У меня оставались принципы, мои правила, моя гордость. Видимость того, что у меня все под контролем и в полном порядке. Но и этого меня безжалостно лишают! Лишают последних крох нормальной жизни.

Выходные проходят стремительно, неумолимо приближая меня к понедельнику, когда ректор меня вызывает к себе. Обычно это бывает в понедельник. Ему нравится ломать меня, уничтожать и смотреть, как его подопечная справляется в жестоких условиях. Не способная ничего ему сделать. Ему нравится смотреть за тем, как я обнаженная танцую для него, ползу к нему на четвереньках, сажусь на его колени. Ему нравится трогать меня и вынуждать трогать его и смотреть, как он получает разрядку оттого, что я просто стою голая рядом.

Если бы не зелья Инги, моя психика давно сказала бы мне "прощай".

Поправив идеально повязанный галстук, я с невозмутимым видом выхожу в коридор. Отсюда, из женского крыла, уже стекаются в столовую на завтрак студентки. Я же иду с гордо поднятой головой на свой личный эшафот.

И до обеда я ощущаю, как натянутая внутри струна нервов грозится лопнуть, стоит только раздаться знакомому до боли и беспомощной ярости оповещению:

— Айви Вайлент, к ректору!

Пальцы рефлекторно стискивают лямку сумки. Я стараюсь отделить себя от своего же тела и реальности. Это просто ещё один день, который надо пережить. У меня ведь уже целых три обсидиана... Ещё три — и мы с Эльзой навсегда покинем эти стены. Мы расскажем все Ведомству. Мы проклянем опекуна, заставим его страдать и насладимся тем, как он сгорает в темницах.

Не замечаю, как достигаю знакомых ненавистных дверей. Толкаю их и вхожу...

— Раздевайся, Айви, — оскаливается сально опекун. — Я соскучился. Порадуй меня, девочка.

Он встаёт с кресла и обходит стол.

Дрожащими от ненависти и унижения пальцами расстегиваю пуговицы на пиджаке, затем на рубашке. Я не показываю эмоций, не пытаюсь сопротивляться из-за рун Подчинения.