Недотрога для мажора. Я люблю твоего брата

Глава 1

Ева

Утро стелилось по комнате густым золотым светом, таким обманчиво теплым, будто пыталось нарисовать на стенах иллюзию спокойствия. Я сидела на подоконнике, босыми ступнями касалась холодного мрамора и лениво крутила в пальцах телефон. Голос Богдана был в динамике — мягкий, ровный, безупречно правильный. Тот самый голос, которым можно было бы зачитывать молитвы или инструкции по сборке мебели — одинаково гладкий и безопасный. Он что-то рассказывал про учебу, сессию, новые планы. Я слушала и улыбалась уголками губ, потому что так было принято. Потому что Ева Соколова всегда улыбается, когда нужно. Даже если внутри она чувствует вкус крови на языке.

— Нам нужно встретиться вечером, — говорил он, и я представила его лицо: знакомое, открытое, до боли правильное. Лицо мальчика, который всегда знал, что делать. Лицо мужчины, который до сих пор уверен, что держит в руках мое сердце, как тонкий бокал. — Совместный ужин с семьями. Мама уже в восторге, что мы все соберемся вместе.

Я фыркнула, облокачиваясь на подоконник, и позволила сарказму скользнуть по словам, как острое лезвие по шелку:

— О да, семейный ужин. Опять эти идеально выверенные улыбки, разговоры про жизнь и успехи, и твой отец с бесконечными историями про «маленького Богдана». Я клянусь, если он достанет старый альбом с фотографиями, я просто утоплюсь в супе.

Богдан тихо засмеялся. Его смех всегда был похож на ветер в пшеничном поле — легкий, мягкий, безопасный. И именно поэтому иногда хотелось поджечь это поле и смотреть, как огонь сжирает этот покой.

— Ты невозможная, — сказал он с теплом.

— Нет, я честная, — парировала я, и внутри что-то болезненно дернулось от этой правды, от того, как легко ложь прячется за красивыми словами.

Разговор тек, как густой мед. Он говорил про экзамены, совместные планы, спрашивал, куда бы я хотела поехать летом. Я кивала, отвечала, вставляла колкие шуточки и даже смеялась там, где нужно было смеяться. И все это время маленькая холодная игла тревоги медленно прокручивалась где-то внизу живота, оставляя внутри тонкую полосу боли.

— Ах да, — вдруг сказал Богдан между делом, как будто незначительно, как будто не бросил камень в стеклянное сердце. — Отец говорил, что Эрнест скоро вернется. Думаю, вы увидитесь на ужине.

Мир замер. На долю секунды воздух стал вязким, как патока, и я почувствовала, как мои плечи едва заметно напряглись. Но лицо мое оставалось идеальной маской. Улыбка — отточенная, как у актрисы, которую не поймаешь на фальши.

— О, чудесно, — мой голос прозвенел легким ядом. — Ужин с демоном из прошлого. Надо срочно достать вечернее платье и свечи.

Богдан засмеялся, не заметив фальши. Он никогда не замечал. Возможно, это было его благословение. Или проклятие.

— Он изменился, — сказал он, защищая брата, которого я не просила защищать.

Я усмехнулась, прикрыв глаза, и позволила словам упасть медленно, как капля яда в хрустальный бокал:

— Все меняются. Некоторые становятся лучше. Некоторые — хуже. Интересно, в какой категории окажется твой братец?

Он продолжил говорить что-то доброе и правильное, а я положила телефон и уставилась на свое отражение в стекле. Тонкие губы с усмешкой, глаза, в которых вспыхнула старая, слишком знакомая тень. Воздух в комнате уже не пах Богданом. Он пах Эрнестом. Холодным, как лезвие. Жгучим, как грех, который прячется под кожей.

Я никогда не любила утро в этом доме. Оно было слишком тихим, слишком правильным, словно каждая вещь знала свое место и сторожила порядок. Я шла босиком по мягкому ковру, лениво пнула ногой чью-то толстовку и замерла. Запах. Его запах. Не свежий, не выстиранный, а теплый, домашний, родной. Богдан.

На комоде лежала стопка его вещей: аккуратная, как он сам. Я всегда смеялась над этой педантичностью, а сейчас пальцы дрогнули, когда я провела по мягкой ткани. Наклонилась, и вдруг мой взгляд зацепился за рамку, прижатую к стене. Чертова фотография.

Мы были детьми. Я, Богдан и… он. Маленький Эрнест. Даже на этом старом снимке, где мы все еще были смешными, нелепыми, в замызганных футболках и с коленками в синяках, его глаза смотрели на мир так, будто он знал какую-то страшную тайну, к которой мы еще не успели дотянуться. Богдан обнимал меня за плечи, улыбался своей открытой, солнечной улыбкой, а Эрнест стоял чуть в стороне. Хмурый. Чужой. Словно уже тогда отстроил вокруг себя стены.

Я провела пальцем по стеклу, по его лицу, и усмехнулась, горько, дерзко:

— Ты даже тогда ненавидел меня, да? Мелкий дьявол.

Мир на фотографии пах детством — клубникой на губах, колючим солнцем на коже, бесконечным смехом. Но в этих глазах… даже на старой бумаге, потертой, выцветшей, было что-то другое. Не детство. Не радость. Холодный приговор, вынесенный мальчиком, которому едва хватало роста, чтобы дотянуться до взрослой боли.

Мне было, наверное, лет шесть, и мир тогда казался сладким, липким, как та самая карамелька, которую я держала в ладошке. Лето пахло клубникой и солнцем, а во дворе Мироновых всегда было шумно и весело. Богдан смеялся, бегал за мной, а я гордо держала в кулачке единственную конфету, выменянную у мамы за обещание не пачкать платье. И тогда я увидела его — маленького Эрнеста, старше меня, но все же… маленького, стоящего чуть в стороне, как всегда. Он был похож на серую тень посреди нашего цветного мира. Хмурый, с прищуренными глазами, словно видел сквозь меня все, что я сама о себе не знала.

— Хочешь? — я, сияя, протянула ему карамельку, сама не понимая, почему так важно было поделиться именно с ним. Может, потому что он всегда казался… одиноким. Может, потому что даже в детстве его молчание было громче любого крика.

Его рука дернулась быстро, как удар змеи. Конфета со звоном упала на землю, прокатившись по пыли, а его голос — резкий, чужой, слишком взрослый для мальчика — прорезал летний воздух, как лезвие:

— От тебя? Нет конечно.

Я стояла, глядя на пустую ладонь, в которой секунду назад была сладость, и не могла понять, что только что произошло. Его глаза сверкнули чем-то странным, слишком тяжелым, как будто я коснулась чего-то запретного. А потом он отвернулся и пошел прочь, даже не оглянувшись.