(не)истинная и (не)любимая

Глава 17

Утро приходит серым и неохотным. Свет за окном тусклый, будто мир сам ещё не решил — наступать ли новому дню. Я сижу на краю кровати, обхватив колени руками. Плед всё ещё лежит рядом, но мне не холодно. Просто пусто.

В голове одна мысль: поехать туда. К могиле. К той, откуда всё началось — и где, возможно, я смогу найти хоть какую-то правду.

Мама.

Шарлотта.

Имя, которое я передала дальше, своей дочери — той, что, возможно, снова живёт во мне. Возможно, ещё нет. Но я всё равно чувствую — в груди, в коже, в дыхании — ту самую искру, что не исчезла. И не исчезнет. Я держу её в себе. Я живу ради неё.

Но сегодня — не про неё. Сегодня — про ту, чью смерть я так и не приняла. Про мать, которую превратили в тень и вычеркнули из всех разговоров. Я хочу знать. Я должна знать.

Я спускаюсь вниз, босиком, в мягком сером платье, которое когда-то считала нарядным, а теперь — почти боевым. Оно тянет меня к земле. Не даёт разлететься.

В столовой пусто, только утренний чай остыл в фарфоре, и над ломтями хлеба повисла тишина. Я не голодна. Но всё равно сажусь. Привычка. Или попытка почувствовать контроль.

Я едва коснулась чашки, когда услышала шаги.

Он входит, как всегда — бесшумно. Я не поворачиваюсь. Я всё ещё зла.

Рангард.

Он не торопится. Подходит к столу, берёт бокал воды, делает глоток — и только потом говорит. Ровно, без нажима. Но я чувствую, что за этими словами что-то большее.

— Кая. Ты не заметила… ничего странного в поведении твоего отца и Цианны?

Я медленно поднимаю взгляд. Вижу его лицо — спокойное, собранное. Но в глазах — тонкий ледяной треск. Он что-то знает. Или чувствует. Или ищет во мне подтверждение.

Я не отвечаю сразу. Слишком многое крутится внутри. Гнев. Подозрения. Обиды, не забытые с тех пор, как он...

— А ты? — спрашиваю тихо. — Что именно ты заметил?

Он прищуривается. Тень почти улыбки — усталой, хищной.

— Они были... слишком осторожны. Всё время что-то скрывали. Словно боялись, что кто-то увидит больше, чем нужно. Твой отец молчал даже больше обычного. А Цианна... — он делает паузу, — её раздражение не было капризом. Оно было страхом.

Меня передёргивает. Да. Было такое. Но тогда я списала это на высокомерие. На усталость. А если — нет?

— Почему ты спрашиваешь? — голос мой звучит глухо. Почти отстранённо.

— Потому что ты жила с ними, и можешь что-то знать, — отвечает он спокойно. — Если у тебя есть что сказать — скажи. Не ради них. Ради себя.

Я смотрю на него долго. Молча. И наконец отвечаю:

— Есть одно место, куда я должна поехать. Сама. Без объяснений. И без тебя.

Он не двигается. Но я чувствую, как его плечи напрягаются.

Я уже разворачиваюсь, но его голос останавливает меня. Тихий. Ровный. Но в нём — сталь.

— Я поеду с тобой.

Я оборачиваюсь резко.

— Нет.

Он встречает мой взгляд спокойно. Без гнева. Без давления. Но и без тени сомнения.

— Это не обсуждается, — говорит он.

— Ты не понимаешь. Это… — я сжимаю губы. — Это не про тебя.

— Это про тебя. А значит, и про меня тоже.

Его взгляд твёрд. Не властный — но непоколебимый. Как камень, на который всегда можно опереться… и о который легко разбиться.

— Я не хочу твоей помощи, — говорю. Но звучит это слабо, даже для меня самой.

— А я не предлагаю. Я просто еду.

Он на секунду медлит, потом вытаскивает из внутреннего кармана тонкий сложенный лист. Бумага чуть помята, как будто её сжали в ладони.

— Цианна уронила это утром, перед самым отъездом, — говорит он. — У дверей. Я сначала не придал значения… а потом прочитал.

Он протягивает лист. Я беру его — осторожно, как чужую тайну.

Это удостоверение личности. Выцветшее, со старой гербовой печатью. Под фотографией — подпись.

Цианна Кая Ламар.

Имя проступает, будто сквозь толщу лет.

Я читаю снова. Внутри всё замирает.

— Её второе имя… — шепчу я. — Кая.

Рангард тихо кивает.

— Она никогда его не упоминала.

— Думаю, не хотела. Но оно есть. И теперь — ты знаешь.

Я смотрю на строчки, и кожа под лопатками будто стягивается мурашками. Не просто совпадение. Это — что-то большее. Что-то кричащее в тишине.

— Почему именно это имя? Почему моё?

— Может, не твоё, — говорит он. — А унаследованное. Или… заимствованное.

У меня пересыхает горло.

А если она взяла его намеренно? Если это не случайность? Если она всегда знала что-то, чего не знала я?