(не)истинная и (не)любимая

Глава 18

Я дохожу до плиты. Останавливаюсь.

Она — на месте.

Камень старый, тёмный, с чуть шероховатой поверхностью. Без цветов. Без лент. Без памяти. Только имя, выбитое сдержанным, сухим шрифтом:

Шарлотта Ламар

И всё. Ни дат. Ни эпитафии. Ни слов любви. Словно она была кем-то случайным. Временным. Забытым.

Мою мать свели к строчке. И эта строчка — как нож в грудь.

Я опускаюсь на колени, провожу пальцами по буквам. Пыль, чуть влажная после вечерней росы, липнет к коже.

Ветер шевелит траву вокруг, но звук кажется приглушённым. Словно даже воздух знает, что здесь нельзя шуметь. Только шептать. Или молчать.

И вдруг — чувство. Не резкое. Не громкое. А тяжёлое. Как будто в грудь мне положили камень.

Что-то не так.

Не с плитой. Не с именем. А с самой смертью. Я не могу объяснить. Просто знаю.

В моей голове всё расплывчато. Как туман. Будто кто-то подменил воспоминание, стерев детали, и оставив только боль.

— Мама… — шепчу я.

Внутри — пустота. Но под ней — гул.

Я не верю, что она просто заболела. Что ушла тихо. Не верю в удобные объяснения, которыми кормила меня Цианна. Слишком многое не сходится. Слишком много лет я делала вид, что верю.

Теперь — нет.

Я встаю. Камень под ногами осыпается, как будто земля под могилой просела.

— Она умерла не своей смертью, — говорю я, почти не слыша собственного голоса.

Позади раздаётся шаг — Рангард. Он подошёл ближе, но не вмешивался. Сейчас говорит:

— Почему ты так решила?

Я не отвечаю сразу. Смотрю на плиту. Смотрю сквозь неё.

— Потому что никто не хоронит любимых вот так. Без слов. Без даты. Без следа.

Он молчит. Соглашается — или размышляет, я не знаю.

Ветер усиливается. Сухая ветка шуршит по камню. Где-то в роще каркает ворона.

Я делаю шаг назад. Но взгляд всё ещё на плите. И всё во мне — на взводе. Словно тело уже знает: это начало. И копать придётся глубоко.

В груди пульсирует обида, старая, как мир, но такая свежая, будто рана открылась только сейчас. Я ненавижу эту плиту. Этот камень. Это молчание. Всё во мне хочет закричать — но голос застревает в горле.

— Это просто надгробие, Кая, — говорит Ран. Голос хриплый, чуть раздражённый. — Камень. Он не скажет тебе правду. Даже если ты уставишься на него до утра.

Я поворачиваюсь к нему резко.

— Я знаю. Но это всё, что у меня осталось. Ты понимаешь?

Он хмыкает. Грубо. Почти с насмешкой — но я знаю, он не издевается. Он просто не умеет по-другому.

— Если ты хочешь, чтобы мёртвые говорили — копай. А если хочешь их оплакивать — тогда плачь, Кая. Но не стой, как потерянная девчонка. Это на тебя не похоже.

Слова обжигают. Я делаю шаг назад, как будто он ударил. Но потом вдруг понимаю — это его способ сказать: ты сильная, я тебя знаю. И ещё — не ломайся сейчас.

Он продолжает, уже тише:

— Ты пришла сюда не за могилой. А за правдой. Так собирай себя и ищи. Или возвращайся домой и живи в сказке, которую тебе сочинили.

Я смотрю на него, стиснув зубы. Горло жжёт.

— Ты умеешь поддерживать. Прямо сердце согрел, — бросаю я ядовито. — Ладно, поищем правду. Вместе. Раз ты уж приехал.

Он кивает. Без слов. Просто — идёт рядом.

Мы идём молча. От плиты Шарлотты Ламар остаётся только камень за спиной и холод в груди, который никак не уходит.

Я не знаю, что делать дальше. В голове шумит, будто от долгого бега. Но шаг за шагом я собираюсь. Слова Рангарда — грубые, как наждак, — всё ещё колют внутри, но в них была правда.

Я краем глаза смотрю на него. Он идёт рядом, будто не ощущает веса всего произошедшего, но я знаю — он просто скрывает. Всегда скрывает.

И вдруг вспоминаю.

— Здесь ведь похоронен твой брат, да?

Он бросает на меня короткий взгляд, резкий, почти настороженный. Я делаю вид, что не замечаю.

—Раз уж мы всё равно здесь… может, навестим?

Он не отвечает сразу. И я думаю, что сейчас скажет "нет". Что отмахнётся или сделает вид, что не услышал.

Но потом коротко кивает.

— Он — в старой части. На холме. Там почти никто не хоронит больше. Слишком тихо.

— Самое подходящее место, чтобы вспоминать ушедших, — говорю я.

Он ничего не отвечает. Только разворачивается и идёт вперёд.

Я следую за ним.

И мне кажется, что в этом молчаливом согласии — что-то важное. Он пускает меня туда, где прячет свою боль. Не ради приличия. Ради доверия.

Старая часть кладбища на холме — совсем другая. Здесь плиты сбились с ровных рядов, мрамор порос мхом, трава выше колена. Но именно здесь — больше правды. Больше памяти.