Нейтронный болт для офисного планктона

Глава 14. В которой пирожки оказываются сильнее страха, а любовь — логики

Пахло жареным маслом, металлом и… домашностью. Этот простой, уютный запах из детства казался самым невероятным диссонансом на фоне всего, что происходило. Я сидел на ящике из-под инструментов, доедая второй пирожок с капустой, и слушал Бабу Катю. Она, попивая чай из кружки с надписью «Я кофе», водила пальцем по схеме, нарисованной прямо на пыльном верстаке масляным мелом.
— …вот тут, видишь, у них квантовый стабилизатор. Слабое место. Перегрев идет бешеный. Если туда воткнуть мой импровизированный эм-пульсар, вся их сеть накроется медным тазом минут на пятнадцать. Как раз чтобы успеть…
Она говорила о взрывах, генераторах и электромагнитных импульсах с таким же простым, хозяйственным видом, с каким раньше рассказывала мне о том, как правильно солить огурцы. Я слушал, кивал, но половина моего мозга была там, в промзоне. Возле нее.
Перед глазами стояло ее лицо — искаженное болью и непониманием. Ее слезы. И эта ужасная, светящаяся рана. Не кровь. Но что это меняло? Она чувствовала боль. Она плакала. Она просила меня не уходить.
>> Эмоциональная привязанность к цели «Вероника» сохраняется, несмотря на выявленные аномалии. Это противоречит логике выживания.
— Заткнись, — мысленно бросил я. — Ты ничего не понимаешь в логике.
Баба Катя, как будто услышав мои мысли, прервала свой технический брифинг.
— Что с тобой, парень? Морщишься, будто не пирожок ешь, а гвозди жуешь.
— Я… я думаю о ней, — признался я, отставляя тарелку. — Она ведь могла меня убить сто раз. Или сдать своим. Но она этого не сделала. Она боролась вместе со мной.
Старуха хмыкнула.
— Любовь она, внучок, вообще иррациональная штука. Особенно когда одна половинка сделана из плоти, а другая — из кремния и нанороботов. Но если чувства настоящие… какая разница, что течет в жилах? Кровь или антифриз?
Я поднял на нее взгляд. В ее старческих, умных глазах не было ни насмешки, ни осуждения. Была лишь усталая мудрость человека, который видел слишком много, чтобы удивляться чему-либо.
— Но она… она не человек.
— А ты кто? — она прищурилась. — Человек? А твой говорящий нагрудник — это по-человечески? А мои импланты? Мир уже не тот, дурачок. Чистых людей почти не осталось. Одни — заражены ихней дрянью, другие — чинятся технологиями, чтобы выжить. Главное — не что у тебя внутри, а кто ты тут. — Она ткнула себя пальцем в грудь, где должно было быть сердце.
Ее слова падали на благодатную почву. Стена отчаяния и страха дала трещину. Я вспомнил, как Вероника смеялась. Как злилась. Как смотрела на меня в тот момент, когда мы были ближе всего. Это не могла быть симуляция. Такую боль не сымитируешь. Такую нежность не подделаешь.
Она была жертвой. Так же, как и все. Возможно, даже в большей степени. Ее не просто пытались зомбировать — ее собрали, как конструктор, и вложили в нее чужую душу. Или… не совсем чужую.
— Надо ее найти, — тихо сказал я, поднимаясь. — Я бросил ее. Я испугался. Я должен ее найти.
Баба Катя одобрительно кивнула.
— Ну вот, наконец-то заговорил как мужчина, а не как перепуганный котенок. — Она полезла в ящик и вытащила оттуда два странного вида браслета. — На, цепляй на запястье. Это глушилка ихнего слежения. На низких частотах. Надолго не хватит, но пробраться к ангару хватит.
Я взял браслеты. Они были тяжелыми и теплыми.
— А что с… генератором? С планом?
— План подождет, — махнула она рукой. — Сначала спасаем невесту. Без нее ты все равно на что-то путное не сгодишься. Иди. А я пока подготовлю сюрприз для ихнего стабилизатора.
Я вышел из гаража. Утро было в разгаре, но солнце сквозь пелену смога казалось блеклым и больным. Я нацепил браслет на руку и почувствовал легкую вибрацию.
>> Глушилка активна. Эффективность: 73%. Время работы: approximately 47 минут.
— Хватит, — сказал я вслух и себе, и Шару. — Вероника, держись. Я иду.
Дорога назад в промзону казалась короче. Страх никуда не делся, но теперь им управляла не паника, а решимость. Я не знал, что скажу ей. Как попрошу прощения. Но я знал, что должен быть там.
Ангар Максима loomed ahead как гигантский металлический гроб. Ворота теперь были закрыты, у входа стояли уже четверо «охранников». Я обошел здание с тыла, отыскивая тот самый лаз, который заметил раньше — разбитое окно под самой крышей, завешанное изнутри брезентом.
Забравшись на груду старых поддонов, я сумел зацепиться за раму и проскользнуть внутрь. Я приземлился на мягкий тюк с чем-то, что пахло пылью и старой тканью.
Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь мерцанием синих и фиолетовых индикаторных ламп где-то в глубине. Воздух был густым и звенел от низкого гудения мощного оборудования. Я прокрался между стеллажами с ящиками, стараясь не шуметь.
И тогда я услышал голоса. Знакомый, холодный, безжизненный голос Максима.
— …процесс завершен на девяносто процентов. Осталось подать основной импульс. Носитель ведет себя нестабильно. Сопротивляется.»
Другой голос, такой же металлический и безэмоциональный, ответил:
— Сопротивление ожидаемо. Прототип слишком глубоко интегрирован с человеческой основой. Стереть память полностью не удалось. Подавить волю.»
Я замер за углом стеллажа и заглянул в щель. В центре ангара стояло нечто, похожее на огромный, пульсирующий фиолетовый кристалл, опутанный проводами и трубками. Рядом с ним был установлен прозрачный кокон, и в нем…
Вероника.
Она была пристегнута к какому-то креслу, ее голова была запрокинута, глаза закрыты. К ее вискам и груди были присоединены электроды, по которым бежали те самые мерзкие фиолетовые искры. Рядом стоял Максим и еще один человек в лабораторном халате, с таким же пустым взглядом.
— Она не прототип, — вырвалось у меня, и я выскочил из укрытия. — Отстаньте от нее!
Максим медленно повернулся. На его лице не было ни удивления, ни злости.
— Горшков. Мы ждали тебя. Носитель привлекает тебя на подсознательном уровне. Идеальный тест на привязанность.»
— Отпусти ее, Максим!
— Это не Максим, — раздался слабый голос из кокона.
Вероника открыла глаза. Они были полны боли, но в них горел знакомый огонек.
— Его… его зовут Ксил-17. Максим… он умер месяц назад. Они его… скопировали.»
Я посмотрел на существо, носившее лицо моего врага. Теперь все сходилось. Его холодность, его нечеловеческая эффективность.
— Все равно, — сказал я, поднимая руку. Шар на моей груди замигал тревожным светом. — Отпустите ее. Или я разнесу ваш генератор к чертям.»
Ксил-17 (бывший Максим) улыбнулся тонкими, безжизненными губами.
— Ты ничего не сделаешь. Ты слишком привязан к ней. Любая агрессия в сторону генератора убьет и ее. Она — ключевой компонент системы.»
В этот момент из-за стеллажей раздался оглушительный треск. По всему ангару погас свет, и замигали аварийные прожектора. Из темноты выкатилась Баба Катя на самодельном Segway с приделанным к нему огромным прибором.
— Кто тут у нас ключевой компонент? — просипела она. — А ну отдайте бабушке девочку, а то я вам всю вашу игрушку в хлам превращу!»
Пока Ксил-17 и его помощник отвлеклись на неожиданное появление моей соседки, я рванул к кокону. Я дернул за электроды, сорвал их с Вероники. Она вскрикнула от боли, но ее руки освободились.
— Лёха… — прошептала она, слабо улыбаясь. — Я знала, что ты вернешься.»
— Молчи, — я стал отстегивать ремни. — Сейчас вытащим тебя отсюда.»
Ксил-17 повернулся к нам. Его рука превратилась в то самое лезвие.
— Ошибка. Процесс должен быть завершен.»
Из устройства Бабы Кати ударила молния. Она попала в кристалл, и тот вздрогнул, заливая все пространство ослепительным фиолетовым светом. Ксил-17 замер, его системы на мгновение отключились.
Этого мгновения хватило. Я вытащил Веронику из кокона, подхватил ее на руки — она была удивительно легкой — и бросился к выходу. Баба Катя, отстреливаясь короткими импульсами, отступала за нами.
Мы вывалились на улицу, ослепленные солнечным светом. Я бежал, не чувствуя ног, прижимая к себе Веронику. Она обняла меня за шею и прижалась лицом к моей груди.
— Прости, — выдохнул я, запыхавшись. — Прости, что убежал.»
— Идиот, — она слабо ударила меня кулаком по плечу. — Я же говорила… я не знала. Но теперь… теперь мы узнаем вместе. Правда?»
— Правда, — я пообещал ей и самому себе. — Теперь мы вместе.
Мы добежали до угла, где нас ждала Баба Катя со своим дымящимся Segway.
— Ну что, влюбленные, отмаялись? — буркнула она. — Теперь дома сидеть не будем. Теперь у нас война.»
Я посмотрел на Веронику. На ее бледное, но живое лицо. На ее глаза, полные слез и надежды. И понял, что какая разница, что течет в ее жилах. Она была той, кого я любил. И я готов был сражаться за нее. За нас. За наш странный, неправильный, но такой дорогой шанс на любовь в мире, который летел в тартарары.