Нейтронный болт для офисного планктона

Глава 19. В которой вероятность становится нашим единственным союзником, а тишина — громче любого крика

Путь к телевышке лежал через мертвое сердце города. Мы не решались идти по центральным улицам, петляли по дворам-колодцам и задымленным промзонам, но избегать главных магистралей было уже невозможно.

То, что мы увидели, выйдя на проспект Мира, нельзя было назвать улицей в привычном смысле. Это было кладбище под открытым небом. Люди стояли неподвижно. Сотни, тысячи людей. Они не были ассимилированы в полном смысле — их глаза были открыты, в них еще теплилась искра осознания, но их воля была сломлена. Они стояли, как статуи, застывшие в самых обычных позах: кто-то с сумкой из магазина, кто-то с телефоном у уха, кто-то с детской коляской. Дети, взрослые, старики. Все замерли в немом хоре, обращенные лицами в одну сторону — к центру города, где все еще pulsated угасающий, но еще живой генератор.

Тишина была оглушительной. Не было слышно ни машин, ни ветра, ни даже птиц. Только наше собственное предательски громкое дыхание и мерный, едва уловимый гул, исходящий от тысяч стоящих людей. Они не дышали. Их груди не вздымались. Они просто стояли.

>> Обнаружена сеть пассивного подавления. Особи используются как ретрансляторы низкой частоты, усиливающие общее поле контроля. Вероника испытывает сильный дискомфорт.

Она и правда была бледна как полотно и шла, крепко вцепившись мне в руку, почти не поднимая ног.
— Голоса… — прошептала она, и ее голос сорвался. — Их так много… Все сразу… Они шепчут… зовут присоединиться…

Я видел, как ее глаза теряют фокус, как в них проступает та самая стеклянная пустота. Она медленно, против своей воли, начинала синхронизироваться с общим полем.

— Нет! — я тряхнул ее за плечо. — Вероника, слушай меня! Держись! Вспоминай что-то! Что-нибудь!

— Не… не могу… — ее веки медленно опускались. — Так тихо… так спокойно…»

Отчаяние сжало мне горло. Я не мог ее потерять. Не сейчас. Не здесь, в этом немом кошмаре.

И тут я вспомнил. Изменение вероятности. Мой жалкий, неуклюжий «дар», который доставлял одни неприятности. Может, сейчас он сможет помочь?

Я закрыл глаза, отгородившись от жуткой картины вокруг. Я не пытался сдвинуть кружку или заставить зазвенеть телефон. Я концентрировался на одной, простой, почти детской мысли.

*Вероятность того, что Вероника услышит меня, а не их, равна ста процентам. Она уже слышит меня. Это факт.*

Я вложил в эту мысль все, что у меня было: нашу первую встречу, ее насмешки, наши поцелуи, ее слезы, ее смех. Вложил запах ее волос и тепло ее руки.

>> Модуль «Модулирование реальности»: активирован. Фокус: эмоциональная связь. Приоритет: цель «Вероника».

Я не почувствовал ничего. Ни толчка, ни вспышки. Только легкую пульсацию Шара на груди.

Но Вероника вздрогнула и открыла глаза. Они снова стали ясными, наполненными болью и страхом, но — ее.
— Леха? — она посмотрела на меня, потом на замерших людей, и содрогнулась. — Что это? Что я чуть не сделала?

— Ничего, — я выдохнул с облегчением. — Ты со мной. Идем.

Мы двинулись дальше, пробираясь сквозь лес замерзших тел. Это было похоже на прогулку по музею восковых фигур, где все экспонаты были слепками с реальных людей, застигнутых самой смертью в момент жизни.

Внезапно один из «статуй» — молодой парень в куртке с капюшоном — пошатнулся. Он судорожно вздохнул, его глаза метнулись по сторонам, полные ужаса и непонимания.
— Где я?… Что происходит?… — он захрипел и поднял руки к лицу. — Мама…

Его крик, хриплый и одинокий, разорвал звенящую тишину. И будто по сигналу, другие статуи начали шевелиться. Кто-то закашлялся, кто-то застонал, кто-то начал плакать. Волна пробуждения покатилась по проспекту, но она была хаотичной и кратковременной. Люди просыпались на секунду, успевали ощутить весь ужас своего положения, и снова замирали, сраженные новой волной подавления. Это было еще страшнее, чем полная тишина.

— Бежим! — я потянул Веронику. — Пока они не «перезагрузились» полностью!

Мы побежали, лавируя между замерзающими и просыпающимися людьми. Нас окружал хор прерывистых вздохов, стонов и коротких, обрывающихся криков. Это был ад.

Мы уже почти достигли конца проспекта, когда увидели его. Баррикаду. Ее соорудили из перевернутых машин, мебели и кусков асфальта. А за ней стояли люди. Живые. С ружьями, дрелями, ломами. Их лица были изможденными и озлобленными, но в их глазах горел огонь сопротивления.

Один из них, мужчина с перевязанной головой и дробовиком в руках, поднялся над баррикадой.
— Стой! Кто вы такие? — его голос был хриплым от дыма и усталости.

— Мы свои! — крикнул я, останавливаясь и поднимая руки. — Мы не с ними! Мы пытаемся добраться до телевышки!

Мужчина пристально посмотрел на нас, потом на Веронику. Его взгляд задержался на ее бледном, нечеловечески красивом лице.
— А она? Она точно своя? От нее… странно пахнет.

Вероника сделала шаг вперед.
— Я была одной из них. Но я борюсь. Я хочу помочь.

Люди за баррикадой зашептались. В их глазах читался страх и недоверие.

— Ладно, — мужчина махнул рукой. — Проходите. Быстро. Пока эти твари не опомнились.

Мы перелезли через баррикаду и оказались в небольшом анклаве сопротивления. Здесь, в полуразрушенном кафе, укрылись человек двадцать. Они делились водой, перевязывали раны, чистили оружие.

— Мы «Бодрствующие», — объяснил мужчина с дробовиком, представившийся Сергеем. — Те, кто не поддался. Нас мало. И с каждым днем все меньше. Они выискивают нас и… переделывают.

Он указал на клетку в углу, где сидел, обхватив голову руками, молодой парень. Он что-то безостановочно бормотал.
— Его нашли вчера. Вернулся после «оцепенения». Но он уже не тот. Он видит то, чего нет. Говорит с теми, кого нет.

Я посмотрел на Веронику. Она сжала губы.
— Это побочный эффект, — тихо сказала она. — Когда поле контроля слабеет, мозг не выдерживает. Воспоминания о том времени… они сводят с ума.

Сергей мрачно кивнул.
— Так и есть. Поэтому мы и держимся здесь. Ждем чуда. Или конца. — Он посмотрел на нас. — Вы сказали, на телевышку? Зачем?