Нейтронный болт для офисного планктона

Глава 22. В которой я возвращаюсь в ад, а он оказывается хуже, чем я мог представить

Шаг из пустоты междумирья был не падением, а резким, болезненным рывком — будто меня вырвали из ваты и швырнули на бетон. Я рухнул на колени, ощущая каждый камешек под руками, каждый запах гари и крови, каждый ледяной виток реальности, в которую вернулся.

Я был там же, где и был — у подножья холма с телевышкой. Но мир вокруг изменился. Воздух гудел от безумия и боли. Тень от вышки легла на землю длинной, искривленной стрелой, указывающей на центр кошмара.

И тогда я услышал ее. Не голос. Не крик. А… тихий, прерывистый, животный стон. Знакомый до боли и чуждый одновременно.

Я рванул на звук, обходя груду развалин. И замер.

Они стояли в кругу. Ассимилированные. Не солдаты, не стражи — обычные люди, чьи лица были искажены не злобой, а пустым, механическим любопытством. Они были похожи на детей, разбирающих на части живую бабочку.

А в центре…

В центре лежала Вероника.

Ее приковали к какому-то металлическому блоку. Она была еще жива. Ее грудь судорожно вздымалась. Но они… они ели ее.

Не в буквальном смысле, не зубами. Их руки были превращены в инструменты — щипцы, скальпели, сверла. Они методично, без ненависти и без злобы, разбирали ее на части. Отключали и извлекали то, что делало ее… ею.

Один из них, мужчина в разорванном костюме, аккуратно вынул из ее глазницы ее прекрасный, зеленый, полный жизни глаз и положил его в стеклянную колбу. На месте глаз зияли темные, дымящиеся впадины.

Другой, женщина в фартуке продавца, отсекала мощными кусачками ее ногу выше колена. Кость хрустнула с ужасающим, сухим звуком. Из раны не хлынула кровь — выплеснулся тот самый светящийся, голубой гель, который я видел раньше. Он шипел и испарялся на холодном воздухе.

Они не просто калечили ее. Они демонтировали ее. Как неисправный прибор.

И самое страшное — она была в сознании. Ее рот был открыт в беззвучном крике, из которого вырывались лишь хриплые, захлебывающиеся всхлипы. Она чувствовала каждое прикосновение, каждый разрыв. Ее пальцы судорожно царапали металл, оставляя на нем кровавые полосы.

Я стоял, парализованный ужасом. Мир сузился до этой одной, невыносимой картины. Во мне что-то сломалось. Оборвалось. Сгорело дотла.

Не было ярости. Не было крика. Был только ледяной, абсолютный, всепоглощающий мрак. Тишина после взрыва.

Я ощутил в кулаке три осколка — то, что осталось от моего страха, моей веры и моего прошлого. Они были холодными.

**>> Обнаружена цель «Вероника». Жизненные показатели на критическом минимуме. Уровень угрозы: максимальный. Рекомендация: отступление.**

Голос Шара прозвучал в голове, как сквозь толщу воды. Бессмысленный, далекий, бесполезный.

Отступление? Нет. Никакого отступленья.

Я разжал кулак. Три осколка моей души лежали на ладони, сверкая неестественным светом. Я не знал, что с ними делать. Я просто знал, что они — все, что у меня осталось.

Я посмотрел на этих… существ. На этих пустых кукол, совершающих самую чудовищную пытку. И я просто… пожелал.

Я вложил в это желание всю свою боль. Весь свой ужас. Всю свою ненависть. Я пожелал, чтобы их не стало. Чтобы они исчезли. Чтобы вероятность их не-существования стала стопроцентной.

Осколки на моей ладони вспыхнули ослепительным белым светом и рассыпались в пыль.

Мир содрогнулся. Не громко, а тихо, как струна, лопнувшая в другой комнате.

Ассимилированные люди просто… перестали быть. Не исчезли, не рассыпались. Они просто перестали существовать, как будто их никогда и не было. Остались лишь инструменты, валяющиеся на земле, и колба с зеленым глазом, которая покатилась по камням.

Тишина. Только ветер и хриплое, прерывистое дыхание Вероники.

Я бросился к ней, падая на колени в лужу светящейся жидкости. Ее тело было изуродовано, обезображено. Лицо, всегда такое живое и выразительное, было застывшей маской невыразимой агонии.

— Вероника… — мой голос сорвался на шепот. Я боялся прикоснуться к ней, чтобы не причинить еще больше боли.

Ее голова медленно повернулась в мою сторону. Слепые, дымящиеся глазницы смотрели сквозь меня.
— Ле… ха… — ее губы едва шевельнулись, выдавая хриплый, свистящий звук. — Это… ты? Я… почти… не чувствую…

Она пыталась поднять руку, но лишь пальцы дернулись в беспомощном spasme.

>> Шансы на выживание: 0.4%. Критические повреждения биологической и синтетической основы. Восстановление невозможно.

— Заткнись! — прошипел я Шару. — Молчи!

Я снял куртку, попытался заткнуть ей ужасные раны на ногах, остановить утечку той самой жидкости, что была ее жизнью. Ткань моментально пропиталась и начала дымиться.

— Хо…лодно… — прошептала она. — Так… темно… Леха… прости… я не… справилась…

— Нет, это я прости, — слезы текли по моему лицу, капая на ее окровавленную грудь. — Я опоздал. Я всегда опаздываю.

Она слабо улыбнулась. Кровавой, разорванной губой.
— Зато… пришел… мой… герой…

Ее дыхание стало реже. Светящаяся жидкость почти перестала течь. Она угасала на моих глазах.

Я сжал ее руку. Холодную, почти безжизненную.
— Нет. Нет, нет, нет. Держись. Мы должны добраться до вышки. Мы должны послать сигнал. Ты должна помочь мне. Ты же обещала!

Но она уже не слышала. Ее сознание ускользало в темноту.

Отчаяние охватило меня. Я остался один. Совершенно один. Без нее. Без Кати. С мертвым городом вокруг и врагами, которые уже спешили на место странного исчезновения своих собратьев.

Я поднял голову и посмотрел на телевышку. На эту иглу, вонзившуюся в серое, мертвое небо. Она была так далека. Так недостижима.

А потом мой взгляд упал на колбу. На тот самый стеклянный сосуд, где лежал ее глаз. Он смотрел на меня. Зеленый, ясный, полный того огня, который уже угасал в ее теле.

Идея пришла ко мне. Безумная. Немыслимая. Отвратительная.

Но другой не было.

Я подполз к колбе, открутил крышку. Руки дрожали. Я достал ее глаз. Он был теплым и упругим в моей ладони.