Нейтронный болт для офисного планктона

Эпилог. Где все живы но есть нюанс…

Солнечный свет, теплый и густой, как мед, заливал уютную кухню в хрущевке. За столом, заваленным тарелками с дымящимися пирожками, сидели трое.
Алексей Горшков, больше не мямля и не герой, а просто счастливый мужчина, смеялся, вытирая салфеткой крошку с угла рта Вероники. Она сияла, ее зеленые глаза подмигивали ему, а ее нога — целая, сильная — нежно толкала его под столом. Никаких шрамов, никакой боли. Только жизнь.
— Еще один, Лёшенька? — Баба Катя, живая, настоящая, с лицом, изборожденным не тревогой, а улыбками, пододвигала к нему противень. — С капустой, твои любимые!
— Бабушка, я лопну! — смеялся Алексей, но рука уже тянулась к румяному треугольнику.
В соседней комнате раздавался счастливый визг. Двое детей, мальчик и девочка, гоняли по старому ковру кота Барсика, наряженного в чепчик и пеленку. Кот мурлыкал, снисходительно принимая свою участь.
Все было идеально. Каждая деталь, каждая эмоция. Слишком идеально. Как зализанная картинка из старого журнала о счастливой жизни.
Алексей вдруг замер с пирожком на полпути ко рту. Его взгляд упал на окно. За ним был солнечный день, детская площадка, играющие дети. Но на секунду ему показалось, что за стеклом мелькнула тень. Высокая, худая, с фиолетовым свечением в глазах. Его собственная тень из другого витка.
Он поморгал, и видение исчезло.
— Что ты, Лёша? — тревожно спросила Вероника, кладя свою теплую ладонь на его руку.
— Да так, показалось, — он улыбнулся ей, но улыбка получилась натянутой. Где-то на самом дне сознания, как заноза, шевелилось смутное чувство дежавю. Огромного, всеобъемлющего. Как будто этот момент уже был. Много-много раз.
Баба Катя что-то весело рассказывала, жестикулируя испачканной в муке рукой. Дети смеялись в другой комнате. Вероника смотрела на него с безграничной любовью.
И над всем этим, невидимая для них, уже начала сжиматься гигантская, бесшумная спираль.
Воздух едва заметно задрожал, будто вся реальность сделала глубокий вдох перед погружением в воду. Цвета стали на мгновение слишком яркими, слишком насыщенными, словно кто-то прибавил контрастность. Смех детей на секунду исказился, превратившись в металлический, роботизированный скрежет, и сразу же вернулся к норме.
Алексей невольно поежился. По спине пробежал ледяной мурашек. Он не понимал, что это, но древний инстинкт кричал ему об опасности. О том, что этот рай — ненастоящий. Что он вот-вот рассыплется.
Он посмотрел на Веронику. Она все так же сияла, ничего не замечая. Ее рука была теплой и живой в его руке.
Спираль сжалась еще на один виток.
Краешек мира за окном поплыл, как марево в зной. Дома на противоположной стороне улицы на мгновение стали прозрачными, и Алексей увидел за ними не другую улицу, а бесконечную, пустую, серую пустоту.
Он хотел вскрикнуть, предупредить их, но не мог пошевелить языком. Его тело парализовало сладким, убаюкивающим ужасом.
Баба Катя замерла с полусказанной фразой, ее рука застыла в воздухе. Дети в комнате замолчали. Вероника смотрела на него с застывшей улыбкой, ее глаза стали стеклянными и невидящими.
Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина.
Потом раздался щелчок. Тихий, как звук переключателя в голове.
И спираль перезагрузки, закончив свою работу, разомкнулась.
Солнечный свет снова залил кухню. Баба Катя закончила фразу. Дети снова засмеялись. Вероника моргнула и прошептала:
— Лёша, ты в порядке? Ты какой-то бледный.
Алексей Горшков сидел за столом, с пирожком в руке, и чувствовал, как из его памяти ускользает что-то важное. Что-то страшное. Оставалось лишь смутное, неприятное ощущение, быстро тонущее в волне тепла, запаха пирожков и счастья.
— Да все хорошо, — он наконец откусил пирожок и заставил себя улыбнуться. — Просто задумался.
Реальность 1158 продолжалась. До следующего раза.