Неизбежные

9.Сон о венецианских купцах и сложных ролях

— Никому не приходило в голову, почему у нас в отечестве так любят маски и прочий карнавал? — медитируя над дилеммой из трёх нарядов и как раз двух масок, протянула Хлоя.

Сняла вопрос, что называется, с языка. А вот озвученная тут же Мишина версия мне в голову как раз не приходила — туда, верно, только вопросы пускают, расисты.

— Думаю, тут имеется в виду, что лицом и шевелюрой можно уродиться любыми, тогда как выбор маски и костюма — а значит, роли, — подразумевает, для начала, наличие художественного вкуса, а следовательно, и достаточного уровня саморефлексии для метафорической передачи своей сущности. Не говоря уже о том, что иногда её назначают свыше.

— Загнул. Ну, раз сущности, тогда мне вот это, пожалуйста, — решила подруга в пользу маски с жемчужно-лебединым декором и невесомого на вид платья в лилию. К ним прилагались рукава-шлейф и обувь — то ли туфли, то ли сапоги, то ли пирожное — а вот закрытых плеч и спины не предусматривалось, что не преминул заметить единственный джентльмен в нашей экспедиции:

— Загнуть одно, надеть другое: это я языком молю, чтобы оттянуть выбор. Теперь вообще ничего не соображу. Иди-ка, кстати, сюда, милая. Ты в таком виде находиться на имела права, я умываю руки!

Сообразив, к чему это, я чуть ли не за шкирку растащила не в меру восторженных от присутствия друг друга коллег.

— Вот только не надо тут шуршать!.. А то набегут учёные крысы и устроят Вам антропологические исследования. От Вас вообще-то скоро электричество вырабатывать можно будет. Вообще, товарищи, я Вам поражаюсь. Нас непонятно какая сила шатает фиг знает где, сталкивает невесть с чем и знакомит с ну очень подозрительными личностями патриаршего толка. И Вы ещё умудряетесь тут шутить и это... Оригинальные Вы люди!

— А я на твоём месте вообще валялась бы без сознания с сожжённым нервным предохранителем, так что молчи уже.

— Какие мои годы! И вообще, господа хорошие, с моим ростом тут всё по полу волочиться будет. Может, так сойдёт?

— Не сойдёт. Смотри, вот этот тебе как раз! — Хлоя обрадованно подняла вешалку (хорошую такую, резную) с полудлинным нечто из хрустящей ткани, по виду политой мёдом, с собранной складочным «облаком» юбкой. Маска была соответствующая, солярно-львиная, из серии «почитатели Хатхор завидуют».

— Не люблю я золотистый, он солнечный.

— Он ещё и звёздный. Немного.

— Нет, спасибо, в шарф замотаюсь и будет с меня.

— Ну пожалуйста, а! Ну когда мы тут ещё будем!

— Ни за что. Если Вам так надо издеваться, хотя бы это надену. Максимум.

С видом покорной отличницы я сложила такую практичную «училкину» юбку с любимым синим бадлоном и натянула самое приличное платье, что нашлось в исполинском шкафу — тёмно-зелёное из струящейся ткани античного фасона с маской утренне-звёздных мотивов и такими же серьгами. Смотрелось это всё равно помпезно. Друзья были довольны, я — морально раздавлена.

— О, тоже неплохо. И переобуйся. Вот тут к этому балахону…

— Ну уж нет!

— Миш, держи её.

Упёртая руководительница университета, в которой, видимо, проснулась её киношная сущность, действительно самостоятельно стащила с меня человеческие башмаки и вместо них путём хитрых манипуляций нацепила туфлевидные сооружения, которые были какими угодно, но не практичными, хотя изображали сандалии.

— Вот, другое дело: теперь будет, что в полночь терять.

— Постучи по шкафу!

— Да брось уже. Мы и так на каком-то смертельном самозадании, давай хоть жизни порадуемся! И меня совершенно не волнует, на какой там шедевр графоманства похож этот поворот сюжетного винта. Вот даже мой оболтус что-то выбрал. Ты скоро там?.. Вот, пока он возится, хоть в зеркало посмотрись. Ну?..

— Если уж на то пошло, — ворчала я, изо всех сил отворачиваясь, — в таком неровном отражении мало что разглядишь.

— Что значит «неровном»?! Ну ты и предлогов найдёшь.

— Да вот же, полотно всё волнами.

— Вообще-то, — уже шёпотом ответила подруга, вглядываясь в самые что ни на есть реальные искажения, — их там не было.

— То…

На «есть» у меня уже не осталось времени. Даже на то, чтобы позорно спрятаться за каким-нибудь широким предметом гардероба, не осталось. Как бы лучше описать сие незабываемое впечатление… Телевидение, особенно попсовое, мне или донору моих воспоминаний смотреть в голову приходило редко. Однако едва ли не единственным и весьма патетическим впечатавшимся в память эпизодом стал триумфальный проход по тёмному коридору неких то ли оживших статуй, то ли вообще неведомых статных существ при полном маскарадном параде. Названия серии, да и самого цикла, я так и не узнала; смутно помню только, что это была британская фантастика. А теперь представьте то же самое — и соединённое с замашками Азазелло. Одна за другой, без труда выныривая из зеркала, будто это был занавес, в гардеробе оказались десятка два фигур, ослепляющих гармоничной пестротой плащей, воротников, манжет и других, словно по хотелке художника-постановщика развевающихся тканей неясного назначения, а также сверкающих туфлями, сандалиями и боги знают чем, не говоря уже о масках.

Похоже, — мелькнуло в голове, и наверняка не только моей, — стремлением к неброскости ради маскировки мы чуть было не провалили дело. Повезло, что к этому моменту все трое успели эту «маскировку» выбрать и благополучно надеть (спасибо Хлоиной настойчивости) — иначе над нашими обалдевшими физиономиями и глиняными позами посмеялся бы и Штирлиц. Уже потом мы, конечно, вспомнили теорию; да что там, я и сама не раз добывала из зеркал ВСЯКОЕ — но кто же, если не один процент везучих людей с идеальным самообладанием и памятью, вспоминает о выученном и повторённом дома на полевой практике?

Впрочем, если бы какие-нибудь смелые остатки пройденного и ценой стольких нервов сданного и забрели в наши бедные головы, они бы тут же писком ускакали, потому что один из последних прибывших, месье в широких одеждах, стилизованных под арабские, как они неполиткорректно представляются, например, по дивертисментному «танцу кофе», категоричным тоном обратился напрямую к директрисе.