Некрасавица и чудовища

продолжение от 02-03-2026

Брат с сестрой (я про Дейсаля и Фейсаль), а также Реос дегустировали кашу. Гилселай лишь нюхал. Я удивилась. Частично-бесплотный фейри мне чрезмерно осторожным не показался. Он почему-то воспринимался едва ли не большим отморозком, чем Реос, а может и большим. Или, да, так будет вернее, с другим закосом в риск ради развлечений.

Поужинать сама я успела, потому спросила:

- Гилселай, а тебе гречка не кажется съедобной?

- Смешная издевка, людь, - фыркнул полупрозрачный тип, а Фейсаль, кажется, тихо, но очень зло зарычала. Ладно, хоть не бросилась и не покусала.

– Я проклят, не забыла ли? – быстро сделав какой-то сложный, но явно успокоительный жест, направленный на синего ежика женского пола, продолжил признак. - Касаться предметов могу, но не чувствую их, еда и напитки для меня недоступны.

- А если я тебя буду кормить? – уточнила я. Для меня ты материален на ощупь, если буду тебя касаться одной рукой, а кормить второй, получится? При условии, конечно, что все это имеет смысл и каша тебе нужна.

У фейри сделалось сложное лицо. С одной стороны ему безумно хотелось сказать какую-нибудь гадость и высокомерно отказаться от подачки, с другой, никто иной, даже те, кто рычали и фырчали рядом, его обеспечить настоящей пищей были не в состоянии. Да уж, гадское проклятие подцепил. И это хорошо, что он фейри. Неприятно, досадно, но жить можно даже так. А будь он человеком, помучился для начала от голода и жажды, а потом умер. Сколько там без воды можно протянуть? Три дня? Или проклятие у гробницы было с мерзкими бонусами и мучения растянулись на больший период, чтобы жертва прочувствовала всю глубину собственной участи и ее неотвратимость? Бр-р-р! Затейники фейри, однако. Но призрака-непризрака все равно жалко, даже если он не просит о помощи. Это даже людям бывает сложно порой, просить. А уж таким гордецам, как фейри, и простую людь – и подавно.

Молчанье – знак согласия – так решила я черпанула ложкой горячей каши, сдобренной маслом. Осторожно подтолкнула Гилселая к стулу и, положив ему руку на плечо, поднесла ложку каши ко рту.

Тот еще раз как-то дико и одновременно беспомощно зыркнул на меня, но рот приоткрыл, давая возможность порции каши найти дегустатора.

И… я не знаю, сколько Гилселай не ел нормальной, то есть употребления через рот, а не танцев на балконе, пищи. Но мне почему-то подумалось, что очень долго. Долго даже по меркам фейри. Сейчас эту жалкую ложку гречки он смаковал, как божественную амброзию.

Притом, что ни слова благодарности он не произнес, даже взглядом признательности не выдал, гордец невозможный. Но я же ощущала его чувства пусть не так ярко, как свои личные, но в достаточно мере, чтобы понять: если бы фейри не был фейри, он бы сейчас рыдал от восторга и наслаждения вкусом заурядной гречки.

Я подождала, не снимая руки, чтобы почти призрачный фейри прожевал и проглотил кашу. Лишь потом зачерпнула следующую ложку. Только в этот раз что-то пошло не так. Стоило Гилселаю сглотнуть, как он содрогнулся, будто поперхнувшись и выпучив глаза, принялся царапать горло и хрипеть.

В первый миг я опешила и чуток испугалась, не понимая, что происходит. Внешние признак никак не соответствовали внутренним ощущениям состояния Гилселая. Как можно было настолько подавиться кашей? Не кость же у него в горле застряла? Ни стукнуть фейри по спине, чтобы выбить застрявшую крупинку, ни налить воды, ни подать кусочек черного хлеба, чтоб крупа проскочила из горла в желудок, я не успела. Меня, сияя гневным синим взором, вздернул в воздух, сжимая за горло, ежик номер раз. Тот, который мужеского пола. Но, что он хотел сказать или сделать, выражая гнев сестры, я тоже узнать не успела, Реос рявкнул:

- Ша-рай, Гил, Дэй!

Как при общей мелодичности голоса получился сердитый рык саблезубого тигра, не понимаю. Но вышло, как вышло. Внушительно!

Я бы содрогнулась, если бы не была так капитально зафиксирована. Значение слова «ша-рай» тоже было емким и многозначным: отставить, прекратить немедленно совершаемые действия без завершения.

Меня тут же отпустили, уставившись во все глаза на распухающую на глазах и покрасневшую, будто ее кипятком обдали, руку.

Я фактически упала на стул, пытаясь отдышаться и сообразить, какую водолазку надеть завтра на работу. Что от жесткой пятерни, едва не пережавшей трахею, останутся синяки – это ж наверняка, к гадалке не ходи. С моей-то нежной кожей. Надо прямо сейчас гелем намазать, чтоб хоть внешние признаки не так сильно в глаза бросались. Вот только отдышусь и схожу к холодильнику за «911». Это не синяк на лбу или скуле, тут всякое может быть. С дверями ссориться спросонья библиотекари умеют столь же мастерски как похмельные мужики. Эти употребляют горячительное, а женщины - маньячки от литературы зачитываются допоздна, а потом в зомби играют с разными, порой травматичными для себя и комичными для наблюдателей последствиями.

Сердитый Реос не дал даже встать со стула, запрокинул мне голову, неодобрительно зыркнул на свою команду и тщательно вылизал пострадавшую шею. Сначала сильно щипало, будто йодом царапину смазали, а потом совсем болеть перестало.

- Разум в узилище забыли? – яростно сверкая глазами, напустился на Гилселая и Дейсаля фэт.

Синенький чуть насупился, явно не понимая, за что на него взъелись так круто, и тогда Реос рыкнул всего два слова:

- Узы покровительства!