Некромант и такса

Глава 6

* * *

Денек сегодня выдался суетный. Не знаю, как записать, ничего не пропустив. Сижу сейчас мокрый, продрогший, камина в моих комнатах нет, сушиться негде. Собаку надо бы помыть, но собака устала и мертвецки спит. Сам я заснуть не могу.

Утро начато с того, что я, не к трапезе сказано, приглядывался к отхожему месту в доме. Занятие не для некроманта, но вчерашние беррийские газеты и записи Душечки не шли из головы. Обрывков тех самых газет не нашел, что слегка меня успокоило. Значит, безумная пресса имеет по городу не слишком широкое хождение.

С раннего утра меня прямо подмывало пойти в книжную лавку и спросить, нет ли газет еще. И они там, конечно же, были. Причем, свежие. Ночной привоз, с гордостью объявил хозяин. Жаль, я не могу ничего понять в датировках. Вчерашняя дата "шиповник фрюктидора" ни о чем мне не говорит. Сегодняшний "лесной орех" понятен еще меньше. Хозяин уже прознал, что я "тот самый колдун", потому я пристально поглядел на него и еще раз поинтересовался: кто привозит эти пачки с завидной регулярностью?

-- Контрабандисты, -- с некоторой заминкой сознался он, зная, что колдуну не следует врать.

-- Для кого? Кто в городе говорит по-беррийски?

-- Контрабандисты, -- сказал хозяин, честно глядя мне в глаза. -- Только говорить-то они говорят, а вот читать не умеют. Для кого привозят -- очевидно же: для всех!

На том я его и оставил. Вернулся к завтраку, но не рискнул по-бюргерски провести его за свежей газеткой, свернул листки поплотнее, сунул за пазуху и дожидался момента, когда останусь один. Как на грех, одного меня оставить не торопились. Душечка суетился без причины, он потерял вчера кисет с запасом табака, но надеялся найти. Майор смотрел на него, а, заодно, и на меня, скорбно, словно мы оба слабоумные. Я допил кофе, раскланялся с хозяйкой, и, прихрамывая, отправился в путешествие с бельем.

На этот раз путь в Могильцы показался мне короче. Пластырь я наклеил удачно, к Фальку по пути не заворачивал. Могильцы -- маленькая деревенька или хутор в четыре дома и три сарая, живут в ней сплошь родственники, старшая семья и взрослые дети. Два дома новых, два старых, рядом небольшое пастбище и дубовая роща, дальше -- заповедный лес для княжеской охоты. Работают кто на себя, кто в замке, молодые ребята состоят в егерях. Хозяйка дальнего крайнего дома, приемная мать умершей ведьмы, обещавшая мне стирать, с утра ушла в замок доить коров и еще не вернулась. Под соломенным навесом во дворе, за столом, на котором я вчера привел в негодность свое последнее перо, я расположился почитать, что пишут беррийцы, как дела у них за горами.

Новые газеты были не те, что вчера. "Глас разума" и "Тихий мысленник".

"Глас" вещал про возврат к народу путем критического самосознания. "Революция хороша, -- было написано там, -- когда сменяется старый порядок порядком лучшим, порядочнейшим. Но хороша ли она, когда сменяет порядок полным беспорядком, хаосом и развалом? Уместно ли продолжать лить кровь на площадях, когда Республика и так обескровлена гражданскими столкновениями, люди голодают, хлеба не хватает, дороговизна ужасающая? Нужно искать новые пути, свежую кровь, нужно вовлекать в водоворот Революции всю мировую общность сознательных, грамотных людей, нужно закреплять достигнутые моральные успехи, превосходство нового народного сознания над старым монархическим и рабским, а не ежедневно работать Кровожадной Машиной. Свободные люди должны идти и нести свободу от монархического рабства по всей земле, не отвлекайте их казнями от великих дел!"

"Мысленник" сумел удивить меня еще больше, хотя я считал, что дальше некуда. В нем, помимо объявлений о продаже революционных знамен и красных колпаков со скидкой, призывов вступать в Народную Гвардию с последующей амнистией для согрешивших монархическими идеями и аристократическими идеалами, была помещена огромная статья "Что такое магнетическая свобода", из которой я понял только глаголы, союзы и предлоги. На обратной странице ютилась некая "Полемика на Манифест Механистов", где говорилось, что, женщины и мужчины, безусловно, должны быть равно свободны в свободном обществе, но первая свобода, которую получили от Революции женщины, и первое равенство -- это право взойти в общем строю на эшафот и положить голову под нож Машины. Прочесть "Мысленник" я успел, обдумать -- нет, вернулась моя задержавшаяся прачка.

Между делом, отдавая сверток и деньги, я спросил ее, чем занималась погибшая девушка -- на кого-то работала, у кого-то училась? Ее приемная мать посмотрела на меня подозрительно. Я и стоил того: второй день не успокоюсь, прихожу с одним и тем же. К тому же, сегодня взял с собой черный плащ, так как утром было свежо.

-- Зачем вы спрашиваете? -- задала она мне вопрос.

-- Я некоторым образом могу похлопотать, чтобы ее могилу перенесли из-за ограды на кладбище.

-- Что вы колдун, я знаю, -- сказала она. -- Кроме того, что вы колдун, вы кто?

Вот именно: я кто? У меня несколько лиц и много ролей. Я музыкант, я отец, я ученик, я экспериментатор, я человек на перепутье, я начинаю новую жизнь, я покровитель потерянных маленьких собак. А еще я не знаю, что говорить. Расспрашивать я готовился; к тому, что будут спрашивать меня -- нет.

-- Я, -- отвечал я, -- из колдовского братства Аннидора. Ваша девочка не самоубийца. Мы не любим, когда убивают наших, даже в братстве не состоящих. У вашей девочки ведь был колдовской дар?

Женщина отвернулась и сказала:

-- Я вам постираю, раз уж обещала, но больше сюда не приходите!

Я хотел уговорить ее, чтоб не сердилась на мои расспросы, я же хочу помочь. Даже взял Тоби на руки, надеясь, что он состроит умильные глазки. Но Тоби, если ему надо, умеет состроить и опасную рожу, так что вышло все наоборот. Черная собака скалилась, и некроманту отказали впредь от мыльной лохани.

-- Хорошо, -- сказал я покорно. -- Когда можно забрать белье?

-- Назовите адрес, вам принесут, -- через плечо бросила мне женщина и пошла прочь с моим свертком.