Некромант и такса

Глава 8

* * *

У майора непростая фляжка, надеюсь, я ее не испортил. То, что в нее налито, не иссякает, если не высушить до капли. Волшебно устроено: хочешь воду -- наливаешь воду, хочешь вино -- наполняй вином. Пока есть хотя бы глоток, фляжка до верха восстановится сама, достаточно лишь сосчитать до ста. Требуется поменять напиток -- выливаешь или выпиваешь, заправляешь чем-нибудь другим. Сейчас там прекрасный хересный бренди из Андалуза, который майор пьет больше десяти лет, привык, привязался, боится потерять.

Утром на меня насели все. Начал майор (он явился на рассвете, первым делом проверил наличие бренди в волшебном сосуде, и лишь потом справился о моем здоровье). Что ж, дело сделано, сказал он, вам пора возвращаться в Аннидор, мастер Тимо, то есть, брат Юстин. Складывайте вещи, садитесь в дилижанс -- ближайший еженедельный как раз отправляется завтра вечером, место лучше проплатить заранее, чтоб не оказалось занято -- и доброго вам пути.

То есть, только я, остальные, даже Душечка, зачем-то остаются. До завтрашнего вечера, следовательно, время, чтобы исправить недоразумение с призраком, есть.

А следует ли его исправлять? Не пора ли мне и правда в Аннидор?

Колдунья вернется, это ясно как дважды два. Власти вызовут упокоителя вновь. Может, не меня, другого, кого-нибудь более решительного, опытного. Не всех колдунов на свете выел мор. Окрестные земли эпидемией почти не затронуло. Я начинаю карьеру в братстве с подлога? Ну... так складываются обстоятельства. Совесть моя поскребется и заглохнет, проверять меня не будут -- я устроил впечатляющий фейерверк на главной площади, ни у кого не хватит наглости заявить, будто упокоение не состоялось. А то, что Бромме все же не жить спокойно после моего отъезда -- сами виноваты. Что у них тут варится под спудом? Что за Клаус с друзьями вчера меня обрадовал кулаком по носу? Лесная братия с нечестных промыслов? Хотели обобрать карманы?.. Нет, друзья мои. Они знали, кого караулят, знали, что я колдун. Предполагали заранее, чего от меня ждать -- тварей из ада и прочих неприятностей. Поэтому планировали вступить в действие первыми, а, когда не удалось, бежали, несмотря на то, что их было трое здоровенных, а я один с малой собачонкой.

Синяк и опухлость у меня на лице после вчерашних геройств не настолько страшные, чтобы не выйти на улицу. Немного трудно дышать, слегка болит переносица, но в остальном порядок. Я старательно заклеил пластырем мозоли, осмотрел башмаки на предмет целости подметок -- еще послужат, -- и отправился за беррийскими газетами. Отдохну в дилижансе. Пока поработаем. Может, за два дня удастся залепить дыру на совести и чести если не мундира, то братского плаща.

Успел к завтраку, и после майора за меня принялась прямо за столом вдова. Через благодарность за возвращение любимого кота, вполне искреннюю, она повернула к тому, что я у моих детей один родитель, и моим деткам, наверное, плохо без меня, как было плохо вдове без кота и коту без вдовы, поэтому я должен быстрее ехать к детям (в этом месте майор сделал умильное лицо, и я понял, что именно он подучил вдову такому повороту), но... -- вдова возвысила голос -- можно и жениться, отличный выход! Две незамужние племянницы еще остались непросмотрены!

Тут майор вытаращился, как сыч под фонарем, открыл рот, поперхнулся неподходящей в приличном обществе мыслью, закашлял и открыто хлебнул из фляжки. А Душечка мелко захихикал.

Я с серьезным видом и назло майору обещал подумать насчет племянниц и невозмутимо спросил, где в городе аптека. Вдова заговорщицки мне подмигнула, похоже, эта вредная карга теперь на моей стороне. За пазухой у меня уже лежали две свежие газеты, и опять не те, что прежде. Я отправился на площадь к фонтану, чтобы прочесть их.

На одной, помимо незнаемой даты на птичьем новоберрийском, значилось "четверг". Удача, ориентир, четверг был позавчера. Если, конечно, газеты не с прошлой недели. Я развернул вторую, с названием "Друг человечества", -- а тут неудача. Больше половины колонок вышли пустыми с пометкой "военная цензура". Пропущенное цензурой читать не представилось интересным, оно было пресно, как сухая трава. Объявления по сбору пожертвований в общество помощи революционным сиротам и вдовам, расписание совещаний народного трибунала, торжественное представление освобожденному народу статуй Справедливости на площади Свободы и списки приговоренных к встрече с Машиной до конца месяца. Что такое эта Машина я так толком и не уяснил. В прошлых листках ее именовали Кровавая Машина. Или, может быть, не ее. В этой газете просто Машина. Газеты меня не порадовали и не успокоили мой интерес к беррийским новостям.

Лишь от одной из отцензурированных статей по недосмотру или наглости наборщика уцелела строчка: "Поддерживаемый кликой сварливых ханжей..."

Чувствовал я себя после чтения неспокойно, меня взяла досада. Вмешалась какая-то цензура и оборвала мою связь с миром. В этой Бромме как в мешке. В добротном, чистом, плотном, непрозрачном, даже душном. Я и не думал, что настолько связан с жизнью в большом городе, где с помощью новостей чувствуешь мир, его дыхание, шум, суетность. Здесь мне этих связей не хватает.

А еще мой сон. Я не уверен, что он не явился мне под влиянием волшебной фляжки или удара по голове. Но все же запишу его чуть позже.

Тоби набегался вдоволь вокруг фонтана, облаял церковную процессию, с молебствием бродившую примерно в том месте у собора, где я упокоил старуху. У священников с колдовством свои дела, вернее, нелады. Мы, колдуны, как и актеры, не принадлежим ни небу, ни земле, и до предсмертного покаяния с отречением от прошлой жизни (поди еще успей) к таинствам не допускаемся. Вот они и ходят, хотят запудрить мои следы, наверное. Ну, пусть ходят, гав-гав на них, лицемеров.

Когда городские власти вызывают упокоителя, это не делается без одобрения со стороны церкви. Шатающиеся у колокольни призраки беспокоят больше, чем вызванный упокоить их некромант. Но сделанная в пользу церкви работа не мешает святошам при встрече со мной кривить рожи и отворачиваться, комментируя мое занятие как греховное и нечистое. Отношения с колдовскими братствами у церковных орденов гнилые. Раньше друг друга громили в проповедях и на собраниях. Сейчас не громят, но ежедневно взаимно оплевывают.