Некромантия по пьяни: инструкция по применению

Глава 1 - Самогон, скелет и фатальная ошибка

Морг пахнет формалином, тишиной и безнадегой.

Я сижу на кафельном полу, прислонившись спиной к столу, где лежит свежий поступок — мужчина лет пятидесяти, которого привезли час назад. Сердце не выдержало. Бывает. Я положила ему на грудь свой бутерброд с колбасой, потому что есть над покойником нехорошо, а больше ставить некуда.

В руках у меня — бутылка. Не простая. Настоящий деревенский самогон, который оставил прошлый сторож, дядька Вася. Он сказал: «Лика, если совсем хреново — глотни. Только не перебарщивай».

А я перебарщиваю.

Потому что сегодня меня бросил Петя. Официально. Сказал, что я слишком странная, что нормальные девушки не водят дружбу с мертвецами и что ему надоело, что я в морге ночую. И ушел. К моей бывшей подруге. И зонт мой забрал, козёл!

— Ну и ладно, — говорю я вслух, глядя на покойника. — Скажи, Василий Петрович, я ненормальная? Ну люблю я тишину. Ну люблю я кости. Я же не ем их, я просто... поднимаю их иногда.

Покойник молчит. Он вообще-то всегда молчит.

Я делаю еще глоток. Горло жжет, глаза слезятся. В углу морга стоит мой главный друг — скелет по имени Костян. Я подняла его полгода назад, чтобы он помогал мне мыть полы. Он отличный работник, только вечно ворует мои носки.

— Костян, — зову я. — Ты меня любишь?

Костян поворачивает череп, щелкает челюстью. Он не умеет говорить (я пока не настолько крута), но он умеет изображать недоумение. Сейчас он просто смотрит на меня, наклоняет голову и разводит костяными руками. Мол, ты пьяная, иди спать.

— И ты туда же, — всхлипываю я. — Все меня бросают. Даже ты, костлявый предатель.

Я допиваю самогон и смотрю на старую книгу, которую держу под рукой вместо подставки для кружки. Бабкина книга. «Некромантия. Полный курс. Берегись, дура». Бабка всегда была резкой. Я открываю её редко, обычно чтобы найти заклинание для поднятия мыши или чтобы Костян ноги не путал. Но сегодня мне плевать.

Я перелистываю несколько страниц, и мой взгляд падает на странный рисунок. Круг. Кровь. И текст на древнем языке. Внизу приписка бабкиным почерком, красными чернилами, которые, кажется, светятся в темноте:

«Лика, если ты это читаешь — закрой книгу и выпей чаю. Серьезно. Я 50 лет эту тварь держала взаперти. Не смей портить мою работу. Иначе он убьет тебя. Или того хуже — женится. Закрой книгу, дура.»

Я фыркаю и перечитываю последнюю фразу. Бабка и её юмор. Мама говорит, что она была такой же бестолковой, как я.

— Ну и что мне терять? — говорю я книге. — Парня нет, зонта нет, курсовую я провалю, мама сказала, что я позор рода. А этот... ну пусть придет. Мне хотя бы будет с кем поговорить, кроме Костяна. Он, знаешь, не очень разговорчивый.

Я беру донорский пакет из холодильника (срок годности истекает, все равно выбрасывать). Рисую круг на полу по картинке. Шатаясь, встаю в центр. Читаю текст громко, с запинками, потому что язык древний, а я почти ничего не понимаю.

Заканчиваю. Ничего не происходит.

Я стою в кругу, пьяная, с пустой бутылкой, и чувствую себя идиоткой.

— Конечно, — говорю я в пустоту. — Конечно, я даже демона не могу нормально призвать. Мама была права, я позор...

И тут пол под ногами вздрагивает.

Стены морга начинают вибрировать, с потолка сыпется штукатурка. Костян падает и начинает мелко дрожать, будто у него лихорадка. В центре круга, прямо передо мной, воздух становится черным, как смола, и из этой черноты выходит рука. Огромная. С когтями. И она сжимает мое горло.

— Привет, крошка, — голос низкий, хриплый, он звучит прямо в моей голове и одновременно снаружи. — Ты разбудила соседа.

Я вижу, как из портала вылезает он.

Мужик. Нет. Не мужик. Огромный мужик под два метра, с рогами черными, как обсидиан, с золотыми прожилками. Глаза горят расплавленным золотом. На нем кожаный плащ, из-под которого виднеется голый торс с татуировками, светящимися алым. Он смотрит на меня так, будто я — букашка, которую он сейчас раздавит.

Но потом он щурится. Оглядывается. Видит Костяна (который вжался в угол), видит труп Василия Петровича с бутербродом на груди, видит пустую бутылку в моей руке. И его лицо вытягивается.

— Это что за клоунада? — рычит он. — Ты... ты вызвала меня, Князя Пустоты, Повелителя Шести Кругов... в морге? С дохлым дедом и скелетом-алкоголиком?

Он наклоняется к бутылке, нюхает.

— Ты пьяная? — он отпускает мое горло и его голос взлетает до такого бешенства, что я хочу провалиться сквозь землю. — Ты призвала ВЫСШЕГО ДЕМОНА по пьяни?!

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но из меня выходит только писк. И этот писк почему-то звучит как:

— У тебя... у тебя есть пиво?

Он застывает.

И вдруг, медленно, очень медленно, на его лице появляется такое выражение, будто он сейчас либо убьет меня, либо расхохочется. Он выбирает третье — сжимает руки в кулаки, скрежещет зубами и выдыхает:

— Пятьдесят лет я ждал свободы. Пятьдесят лет я планировал месть. Я представлял, как выйду в мир людей, как сожгу города, как заставлю всех трепетать передо мной. А меня вызывает пьяная студентка, которая просит пиво?!

Он шагает к трупу, выхватывает у него из груди мой бутерброд и вгрызается в него.

— Сначала я сожру это, — говорит он с набитым ртом. — А потом мы поговорим. И ты мне объяснишь, почему я не должен тебя убить.

Я падаю на пол, потому что ноги отказываются держать. Смотрю в потолок и думаю: «Бабка, ты была права. Он убьет. Или сначала женится, а потом убьет. Или... нафиг, у меня нет зонта, какого черта я вообще переживаю».

А Костян в углу щелкает челюстью, и мне кажется, что он смеется.

— И перестань кормить своих скелетов, — добавляет демон, не оборачиваясь. — Он от этого только жирнее становится. Кости должны быть сухими. Боже, какая же ты бездарность.