Нектар и пепел

ЧАСТЬ 1. НЕВИДИМКИ

Глава 1. Угол у окна

Сентябрьское солнце, ещё по-летнему щедрое, заливало класс мягким, чуть пыльным светом. Оно ложилось на парты золотыми прямоугольниками, дробилось в стёклах книжных шкафов и запутывалось в волосах учеников, делая их похожими на одуванчики.

Мила Рощина сидела за третьей партой у окна — своим законным местом, которое она занимала с начала учебного года и которое никто не оспаривал, потому что никто особенно не замечал, где именно она сидит. Окно было её единственным союзником в этой большой, шумной клетке под названием «школа». Если урок становился совсем невыносимым, можно было повернуть голову и смотреть на улицу: на старый клён, что рос у школьного забора, на облака, плывущие в небесной синеве, на ворону, деловито вышагивающую по карнизу.

Сегодня был вторник, и сейчас шёл урок литературы. Анна Борисовна, пожилая учительница с пучком седых волос и неизменной брошью в виде стрекозы на лацкане жакета, монотонно рассказывала о композиции «Преступления и наказания». Её голос, ровный и убаюкивающий, смешивался с жужжанием осенней мухи, бьющейся о стекло. Класс дремал, перешёптывался, рисовал в тетрадях. Мила пыталась слушать — Достоевский был одним из немногих авторов, которые ей по-настоящему нравились, — но мысли разбегались, как тараканы от света.

Она думала о монологе Нины Заречной. О том, как будет читать его на прослушивании в театральный институт. О том, что до прослушивания осталось меньше двух месяцев, а она всё ещё сбивается в середине, когда нужно сказать: «Я — чайка. Нет, не то…» Думала о том, что родители вряд ли отпустят её в другой город, даже если она miraculum образом поступит. Думала о том, что её мечта — глупая, детская, несбыточная, — как и говорили ей все вокруг.

— Рощина!

Голос Анны Борисовны вырвал её из задумчивости. Мила вздрогнула и подняла глаза. Учительница смотрела на неё поверх очков, и в её взгляде читалась смесь раздражения и усталости.

— Ты о чём задумалась? Я задала вопрос: в чём трагедия Раскольникова? Может, поделишься с классом?

Мила почувствовала, как краска заливает щёки. Она ненавидела этот момент — когда все взгляды внезапно обращаются к ней. Это было похоже на то, как если бы она стояла голой посреди площади.

— Трагедия Раскольникова в том… — начала она, запинаясь, — в том, что он думал, будто имеет право переступить через мораль, а оказалось, что…

— Достаточно, — перебила Анна Борисовна. — Садись. В следующий раз слушай внимательнее, а не витай в облаках.

По классу пронёсся смешок. Не злой, но ощутимый. Мила села, сгорая от стыда, и услышала, как с задней парты донёсся шёпот Лены Соболевой — главной школьной красавицы с идеально уложенными волосами и насмешливыми, всегда прищуренными глазами:

— Она, наверное, роль репетировала. У нас тут будущая звезда, не знали?

Лена и её подруги — Аня и Кристина — захихикали. Мила сделала вид, что не слышит. Она опустила голову и уставилась в тетрадь, где на полях был нарисован маленький, корявый цветок. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Или раствориться в воздухе. Или стать невидимой — по-настоящему, так, чтобы никто никогда больше не обратил на неё внимания.

«Будущая звезда». Если бы они знали, как больно ранят их слова. Если бы знали, что Мила действительно мечтает о сцене — но не ради славы, а ради того, чтобы хоть на несколько часов перестать быть собой. Чтобы стать кем-то другим. Кем-то, кого нельзя задеть насмешкой, потому что это не ты, а роль.

Урок закончился, но осадок остался. Мила собирала вещи, стараясь не встречаться ни с кем глазами. Лена и её свита прошли мимо, и Лена, поравнявшись с Милой, негромко, но отчётливо произнесла:

— Рощина, ты бы лучше о реальной жизни подумала. А то так и будешь всю жизнь в облаках летать, пока родители твои…

Она не договорила, но намёк был ясен. Все в школе знали о семье Милы. Знали, что её отец пьёт, а мать — измождённая, серая женщина, которая работает на трёх работах и всё равно не справляется. Знали и осуждали — не родителей, а её, Милу, за то, что она «странная», «не от мира сего», «витает в облаках».

Мила молча закинула рюкзак на плечо и вышла из класса. В коридоре было шумно, толкались ученики, кто-то кричал, кто-то смеялся. Мила шла сквозь эту толпу, как плывёт рыба сквозь мутную воду, — стараясь не задеть, не привлечь внимания, не столкнуться.

Следующим уроком была физкультура.

Спортзал гудел голосами и топотом кроссовок. Пахло резиной, пылью и потом. Сегодня играли в футбол — мальчики против мальчиков, девочки сидели на скамейках и делали вид, что болеют, хотя на самом деле обсуждали свои дела.

Мила сидела с краю, обхватив колени руками. Она не любила футбол, не любила спортзал, не любила крики и свистки. Ей хотелось тишины. Леса. Поляны, где можно было читать монологи, не боясь насмешек.

Её взгляд бесцельно блуждал по залу, пока не наткнулся на одинокую фигуру у дальней стены.

Это был парень. Высокий, худой, с тёмными, вечно взлохмаченными волосами. Он стоял, прислонившись спиной к стене, и смотрел на игру отстранённым, ничего не выражающим взглядом. Казалось, футбол его совершенно не интересовал — он наблюдал не за мячом, а за чем-то, что было видно только ему. Может быть, за тенями на потолке. Может быть, за пылинками в луче света.

Мила нахмурилась, пытаясь вспомнить его имя. Она видела его в школе — кажется, в параллельном классе, — но никогда не обращала внимания. Он был из тех, кого не замечают. Не потому что он был некрасивым или странным — наоборот, в его острых, почти птичьих чертах лица было что-то притягательное, — а потому что он сам, казалось, не хотел, чтобы его замечали. Он всегда держался в тени, всегда молчал, всегда смотрел куда-то мимо.

— Саша, — вдруг произнесла она вслух, и сама удивилась. Да, точно. Его звали Саша. Или, по крайней мере, ей казалось, что так. Какая у него была фамилия? Она не помнила. Кажется, что-то связанное с лесом. Листьев? Или Листов? Или это она только что придумала?