Нелюбимая

Глава 9

Недели, последовавшие за «беседой» и яростной угрозой Дилана, превратились в изматывающую партизанскую войну.

Волна «неудач» обрушилась на Мисси и их скромное существование в Нижнем Городе, как предсказывала мать. Тонкая, ядовитая, почти невидимая, но разрушительная.

Я узнавала об этом не от Дилана (он бы скорее плюнул мне в лицо, чем заговорил), а через сплетни двора и... через свою горничную, Налику, чья сестра работала в лавке рядом с мастерской Мисси.

- Опять инспекция, миледи, – шептала Налика, поправляя складки моего платья. – Придрались к вентиляции в мастерской госпожи Рейнольдс. Закрыли на три дня на исправление. А у нее срочный заказ был – портрет для купца с Южных островов. Клиент разозлился, деньги не заплатил.

Потом: «Корабль с импортными пигментами из Казарии, говорят, сел на мель. Случайно. Как раз те краски, что госпожа Мисси ждала для фрески в новой таверне. Заказчик нашел другого художника».

Затем: «Странная поломка у пекаря напротив. Печь треснула, угольки высыпались... прямо на деревянный навес мастерской. Чуть пожар не начался! К счастью, дождь пошел вовремя».

Каждая «неудача» была как крошечный укол иглой. Не смертельно, но больно, унизительно, подрывая веру в стабильность.

Я представляла Мисси: ее темные глаза, полные усталого недоумения, ее руки, стиснутые в кулаки от бессилия. И Дилана: его ярость, его подозрения, которые он не мог доказать, его попытки работать простым кузнецом, чтобы хоть как-то поддержать их.

Родители наблюдали за этим с холодным удовлетворением.

- Терпение, Праймер, – говорила моя мать лорду Фениксу во время их тайных встреч. – Вода точит камень. Их «любовь» точит быт и страх.

Но Дилан не сдавался. Его пламя, казалось, горело только ярче в ответ на давление.

Он больше не приходил с угрозами. Он действовал. Я слышала, что он лично разбирался с особенно наглым инспектором (после этого тот резко сменил тон). Как нашел альтернативного поставщика красок, пусть и дороже. Как стоял ночную вахту у мастерской после «случайного» пожара.

Его решимость была видна невооруженным глазом. Он защищал свое счастье с ожесточением раненого зверя. Мисси держалась и поддерживала. Ее картины стали мрачнее, но она не сломалась. В ее глазах, когда я мельком видела ее на рынке (теперь она ходила только с Диланом или подругой), читалась не покорность, а ожесточенная преданность ему и своему искусству.

Их связь, вопреки всем расчетам родителей, не ослабевала – она закалялась в огне испытаний.

И я, воодушевленная его сопротивлением, его борьбой за свое счастье, тоже впервые решила побороться за свое.

Я стояла у дверей кабинета матери. Сердце билось не в такт размеренному шуму прибоя за окном, а как у пойманной птицы. Я собрала всю свою волю в кулак и вошла без стука.

Мама сидела за своим письменным столом, изучая карту новых торговых путей. Она подняла глаза, и ее холодный, оценивающий взгляд скользнул по мне.

- Мелани. Ты взволнована. Вода в тебе бурлит, я чувствую это с порога. Это недостойно наследницы, – ее голос был ровным, как гладь озера в штиль.

- Да, мама. И мне нужно поговорить с тобой, – мой голос прозвучал чуть тише чем я хотела, но не дрогнул.

Леди Элира Маринер медленно отложила перо и откинулась на спинку кресла.

- Говори.

- Это о Дилане. О Дилане и Мисси. И обо мне… – я сделала шаг вперед. – Они... они действительно сильны. Он прошел все испытания, которые им устраивали. Он не отступает…

Я не договорила, как мать оборвала меня:

- Молодость и глупость всегда идут рука об руку, – отрезала мать. – Его огню нужна вспышка, чтобы выгореть. Мы дадим ему эту вспышку и затушим ее.

- Нет! – вырвалось у меня с такой силой, что даже сама удивилась. Мама приподняла бровь. – Мама, прошу тебя. Ты же видишь, это любовь! Он любите ее. Оставь их. Пусть он будет с ней. Пусть будет счастлив.

В комнате повисла тишина, густая и тяжелая, как вода на большой глубине.

- Ты не понимаешь, что говоришь, дочь, – наконец произнесла мать, и в ее голосе зазвенел лед. – Брак между наследниками династий – это союз не о счастье. Он о долге. О стабильности. О выживании наших Домов и всего королевства.

- А что насчет меня? – в моем голосе прозвучала давно сдерживаемая боль. – Мама, я... я отказываюсь от этого брака.

Впервые за многие годы на безупречном лице леди Элиры Маринер появилось искреннее изумление. Она медленно поднялась.

- Повтори.

- Я не выйду за него замуж, – повторила я. – Я не хочу быть его нелюбимой женой. Заложницей чужих амбиций, вечным напоминанием о том, чего он лишился. Я тоже хочу быть счастливой.

- Счастье? – мать произнесла это слово, будто пробуя на вкус незнакомый, кислый плод. – Счастье – это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Наш долг – это наше счастье.

- Почему? Зачем? Я правда не понимаю. Зачем жить ради долга, когда он может быть счастлив с той, которую любит? А я найду свое счастье…

Мама подошла ко мне совсем близко. Как никогда.

Между нами никогда не было близости, она никогда меня не ласкала, ни разу не погладила даже просто по голове. Не утешала, когда я плакала – это делали няни и служанки. Может поэтому я даже в мыслях иногда называла ее леди Элирой.

Она была ледяной королевой, как прозвал ее Дилан. А королевы ведут себя по-королевски, отстраненно и с достоинством. Чего она требовала всегда и от меня. Лепила свое подобие. Но так и не вылепила.

Сейчас ее пронзительный взгляд, казалось, видел всё, все мои тайные девичьи мечты и надежды.

- Ты любишь его, – констатировала она, и в ее голосе не было вопроса, только озвучен факт.

- Это не имеет значения! – отчаяние прорвалось наружу. – Он не любит меня! И я... я тоже хочу, чтобы меня любили. Я полюблю другого. Того, кто будет смотреть на меня так, как Дилан смотрит на нее. Разве тебе все равно, мама? Разве тебе безразлично мое счастье?