Нелюбимая жена Его Светлейшества

Глава 7

Мейри

Я провожу ночь практически не смыкая глаз. Мой мозг без устали штурмует полученная вчера информация. И перспективы, которые она открывает, абсолютно не радостные. От этой мысли становится не по себе, возникает тягостное, давящее чувство. Как можно перестать думать об этом? Просто не могу.

С рассветом появляется Келли, чтобы помочь мне одеться. Она предлагает принести завтрак, но я решительно отказываюсь. Ни малейшего аппетита. Она в ответ лишь неуверенно пожимает хрупкими плечами и опускает свой всегда встревоженный взгляд.

И меня не отпускает один вопрос: неужели все в этом дворце знают о подлинной судьбе жены наследника престола? Неужели каждый из них осведомлен?

Во мне зреет решение поднять архивные данные и выяснить, как много детей родилось за последнее время от таких же неравных пар, и что в конечном счете с ними произошло. Эта мысль не дает покоя.

Не в силах больше усидеть на месте, я принимаю решение выйти и пройтись.

Коридор встречает меня ощутимой прохладой, которая кажется приятной на разгоряченной коже. Влажный, спертый воздух будто навеки вплетен в сам камень стен, в нем все еще витают остатки ночной тишины, густые и почти осязаемые. Я двигаюсь медленно, почти бесшумно, мои босые ступни в мягких шелковых туфлях едва скользят по отполированным временем плитам. Все мое существо жаждет одного – вдохнуть полной грудью свежего утреннего воздуха, ощутить его вкус, спрятаться в нем от гнетущего хаоса собственных мыслей. Но на повороте, у самого входа в галерею, я внезапно замираю, будто наткнувшись на невидимую преграду.
Голоса.
Приглушенные, низкие, но необычайно четкие в утренней тиши, их невозможно спутать с игрой эха.

Я замираю на мгновение, а затем, движимая инстинктом, осторожно скольжу к ближайшей арочной нише, стараясь слиться с тенью между массивными колоннами. Камень под ладонью ледяной, он вытягивает все тепло, и кожа быстро немеет. Я затаиваю дыхание, боясь выдать себя малейшим шорохом одежды или вздохом.

Первой говорит Севира. Ее голос – ровный, отточенный и холодный, словно лезвие, обернутое в шелк:
– Ты слишком медлишь, Каэлар. Время более не терпит нерешительности.

Мое сердце болезненно сжимается от звучания ее интонаций. В каждом слове сквозит безоговорочный приказ, не терпящий возражений.

Каэлар отвечает глухо, но с привычной, вымученной сдержанностью:
– Это не то решение, что можно принять в спешке, подчиняясь лишь приказу.

Его голос… Я ловлю себя на мысли, что он звучит тише, чем мне хотелось бы услышать. Будто бы в нем больше смирения, нежели подлинной готовности оспорить волю своей матери.

Севира же не оставляет ему ни малейшей лазейки для отступления:
– Ты – наследник. Все ключевые решения твоей судьбы были приняты за тебя задолго до сегодняшнего дня. Союз был заключен по всем правилам. Теперь его надлежит завершить в полном соответствии с договоренностями.

Ладони у меня мгновенно становятся влажными, и я сильнее впиваюсь пальцами в шершавый край колонны. Союз. Завершить. Ее слова ложатся на душу тяжелым свинцом.

Каэлар парирует, и в его голосе прорывается знакомая резкость:
– Она – человек. Тебе прекрасно известно, насколько редко подобные роды заканчиваются благополучно для матери.

Я отчетливо слышу эту оброненную с тревогой фразу, но в его тоне гораздо больше беспомощности, нежели подлинной решимости что-либо изменить.

Севира отсекает его сомнения одним точным ударом:
– И что с того? Если она умрет – то исполнит свой долг до конца. От семьи Арвин больше ничего не требуется.

Я делаю резкий, бесшумный вдох, и воздух обжигает горло, как раскаленный песок. Эти слова обрушиваются на меня тяжелым камнем. “Если умрет…” – звучит в ушах с пугающей, невыносимой отчетливостью.

Каэлар резко, почти со злостью бросает:
– Ты говоришь о смерти так, будто это невысокая цена, а всего лишь досадная формальность, мелкая деталь в договоре.

Но Севира даже не вздрагивает, ее спокойствие ледяное:
– Потому что для нас так оно и есть. Чистота наследия и сила рода неизмеримо важнее одной-единственной жизни. Тем более человека. Ты прекрасно понимаешь, что без наследника, без ребенка, этот союз не имеет ни малейшей ценности.

Слово “ребенок” вонзается в самое сердце, словно отравленная стрела. Я чувствую, как ритм сердца сбивается, на мгновение замирая.

– А если… если она не выдержит? Не справится? – в голосе Каэлара слышится тяжелый, мучительный надлом, но он быстро гаснет, подавленный волей.

– Своей смертью она сама избавит нас от проблем навязанных этим договором. Но ты обязан попытаться. Это твой долг.

Я так сильно впиваюсь пальцами в неровный камень, что теряю чувствительность, на коже проступают багровые следы. Внутри все горит и пульсирует от этой немой ярости.

Наступает пауза. Тишина между ними становится густой, почти осязаемой субстанцией. И сквозь нее он произносит глухо, с вызовом:
– Ты требуешь от меня лишь слепого подчинения?

– Я требую, чтобы ты вел себя как подобает наследнику престола, – сталь в ее голосе режет слух без всякого усилия, – а не как слабак, чьей волей завладели жалобы какой-то человеческой девчонки.