"Нелюбимый" день недели

Воскресение #3 - часть 5

– Что ты здесь делаешь? – пытаясь совладать со слезами, упорно ищущими выход, я сузила сознание до одного-единственного человека. Того, что выполнял механические действия, позволяющие мне спрятаться, на миг забыть о своих проблемах.

 – Хотел заехать к Вере, попрощаться. Ехал мимо, увидел тебя. Или тебе не нужна была помощь?

 Да, забыть о проблемах, когда о них напоминают, не так-то просто. Я усмехнулась.

 – Не нужна была, – конечно же, я сильная. Сама все могу решить.

 – О, тогда прости, – отец сделал вид, что поверил, а я, что не заметила ехидной улыбки. – Просто подумал, что стоит вмешаться.

 Расслабленно откинувшись на сидение, я как можно безразличнее бросила:

 – Не парься по этому поводу. Никиту ты больше не увидишь.

 – Никита? – отвлекаясь от дороги, он многозначительно глянул на меня. – Твой парень?

 Я задумалась. Действительно. Кто он? Точно не парень, однозначно не друг, разве что приятель. И то неблизкий. Потому что о близких ты знаешь все: дату рождения, натуральный цвет волос, любимые духи, ночные страхи, пароль от компьютера. А о Никите я знала только то, что он сосед Марины. И еще тот, кто может подставить за меня спину. Но не всегда. В выборочные моменты. Выборочные им моменты.

 – Нет, он мне никто.

 И, казалось, отца удовлетворил ответ, потому что больше он не уточнял, предпочитая кинуть меня, дать разобраться со своими чувствами самой.

 Оставшуюся часть дороги мы ехали, не прерывая легких, незамысловатых мелодий, заполняющих салон. Забавно, он так и не сменил волну, что я случайно щелкнула. И теперь одна ода любви сменялась другой, нарушался ритм, сбивался такт, но слова, слова витали в воздухе, задевая глубинные мысли. Что есть любовь? На что способен ради нее человек? Стоит ли она жертв? Любил ли отец маму так, как сейчас любит Наташу? А меня? Как Марка или сильнее?

 – Зачем ты поехал к маме? – умозаключения привели меня к странному, неоднозначному выводу.

 Однако его не смутил и не озадачил спонтанный интерес.

 – Попрощаться, я же сказал.

 Я уставилась на него в упор. Но отец не дрогнул мускулами, не вскинул бровь, не дернул глазом. Так врет или нет? Взрослые же умеют отлично скрывать свои чувства за маской. С легкостью уходя от ответа, выдавая желаемое за настоящее, поджимая ноги и кутаясь в ложь с головой. Но маму я всегда угадывала. Чувствовала, когда она что-то недоговаривает или прячет. С расспросами не лезла. Мне было достаточно того, что я знала об их существовании. Темы-табу, темы-боль, темы-страх. Одной из таких и были отношения с отцом: неизвестные причины расставания, пятилетней тишины и эпохи возрождения. Ведь мама была против возобновления отношений. Но сегодняшнее утро меня беспокоило. Как и незнакомец, сидевший рядом.

 – А раньше? Не помню, чтобы ты и поздороваться заходил.

 И таки один мускул на лице выступил. Стиснутые зубы, прямой, сверлящий лобовое стекло взгляд, резко выделяющиеся костяшки пальцев, цепко сжимающих руль. Я продолжала наблюдать, а он мялся. Почему? Решал, насколько ли я взрослая, чтобы принять информацию? Или переживал, хватит ли мне знаний, чтобы понять?

 – Мне нужно кое-что с ней обсудить, – ага, контакт есть.

 – Что именно? – невинно спросила я. Только так и можно разговорить человека. Показать, что тебе все равно, и никакой опасности мое знание для него не несет.

 – Это еще неточно. Не думаю, что стоит…

 Машина юльнула во двор, и мы оказались на том самом месте под фонарем, где совсем недавно я измывалась над автомобилем. Размытые, темнеющие очертания образов, стоящих под деревом и натягивающих капюшоны, воткнулись в память и отозвались болью в районе живота. Тогда я еще не знала, что подруга – вовсе не подруга, а Никита – не белый и пушистый. Тогда я думала, что кого кого, а друзей выбирать умею.

 Отец хлопнул дверью, выводя из оцепенения.

 – Пошли, – он выпустил меня и щелкнул брелком. – Мама ждет.

 Я сипло кашлянула, пряча руки в карманы, и шаркая позади отца, вспомнила:

 – Кстати, как фильм?

 – Отстой.

 Мы поднялись на этаж, вошли в квартиру, разулись. Мама гремела чем-то на кухне и не слышала, что больше не одна. Она все напевала тот утренний мотив и, уверена, что пританцовывала, хотя я ее и не видела. Отец первым направился в тесную, по-своему уютную комнату и с ходу, видимо, не догадавшись, что может напугать, пробасил:

 – Мы вернулись.

 Мама, успев ухватиться за край стола, покачнулась. Лицо ее сделалось мертвенно-бледным, и не подскочи отец, скорее всего, она бы упала.

 – Мам, – встревоженно бросилась к ней я, – все в порядке?

 Она часто-часто закивала и широко, оттого и наигранно улыбнулась.

 – Ух и напугал ты меня, – она потрепала отца по голове, на миг остановившись на его лице. Ее черты смягчились, стали естественными и искренними. И мне вдруг снова пять, я стою в нашей старой квартире у кухонного стола и жду, когда родители намилуются и обратят на меня внимание. Я не тревожу их, не отвлекаю. Я наслаждаюсь их любовью… Любовью? Тьфу ты.