"Нелюбимый" день недели

Воскресение #3 - часть 6

Я дождалась, пока он уйдет. Не хотела слышать лживые оправдания и видеть нелепые ужимки. Я уже большая! Я справлюсь. Я должна знать правду.

Мама убирала со стола, когда я появилась на кухне. Она больше не пела, и каждое ее движение словно лишись легкости, а напряжение, сковавшее спину и руки, сгорбило ее, сделало похожей на дряхлую старуху. Однако стоило ей услышать мои шаркающие шаги, как она выпрямилась струной, а лицо ее, обращенное ко мне, засветилось улыбкой.

– Чаю будешь? – она как раз вертела в руках мою кружку.

– Мам, что происходит? – я не стала бродить вокруг.

– А что-то не так? – озабоченная возникшими в моей голове проблемами она вмиг изменилась.

– Отец… Я все слышала.

– Ах это, – мама присела на против и, продолжая поглаживать стенки моей кружки, разглядывала изображенный на ней рисунок. Ярко-рыжая лиса, свернувшись клубком, спала на полянке.

В моей жизни было много лис. Родители часто шутили, что если бы в паспортном столе сидели не такие чопорные бабульки, то меня могли назвать просто Лисой, а приставку Васе- убрали бы за ненадобностью, неважностью. Раньше я не спорила. Мне нравилось быть названной в честь рыжей плутовки, веселой, озорной, хитрой, но всегда добивающейся своего. Сейчас же… Лиса стала обузой, той моей половинкой, которую я предпочла бы забыть. А Вася… Теперь это я настоящая.

–   Да, он хочет тебя забрать, – она даже не стала отрицать очевидного.

Что ж, это вдохновляет.

– И? Ты с ним согласна?

– Вась, пойми…

Я бы все на свете отдала, услышь я в ответ «да никогда в жизни!», почувствовав, как ее руки обвивают шею, а слезы омывают лицо. Я бы все отдала, знай, что последний, вернее, единственный человек, которому я была нужна, не откажется от меня. Как это делали все вокруг. Я бы все отдала, будучи уверенной, что мама никогда не предаст. Однако «Вась, пойми» не дарило полета фантазии. Оно убивало. Хотя, может, со мной только так и нужно?

И закрыв дверцу в сердце, захлопнув с ноги тот отсек, что отвечал за чувства, я не убежала с кухни, как могла себе разрешить сделать в любой другой ситуации. Я осталась сидеть, чтобы дослушать все то, что мама подготовила в день моего окончательного взросления. В день, когда розовые очки и детские мечты разлетелись под тяжелыми бойцовскими ботинками правды мира. В день, когда я надела маску безразличия и решила, что больше никого не пущу под нее. Да здравствует Вася, прощай ошметки Лисы. Никакого участия, никакого сочувствия, никакого сожаления. Мертвая внутри, разящая снаружи.

– Он не желает тебе ничего плохого, он хочет помочь.

Кого вообще может успокоить эта словесная рвота?

– Пять лет ему было все равно, что изменилось?

– Не говори так. Ему было не все равно, – она сжимала белесыми пальцами кружку. – Он исправно переводил деньги. Мы бы не выжили, если бы не он.

Я стиснула зубы.

– Почему вы взрослые все мерите деньгами?

Мама злилась. Не могла донести и показать значимость того, что я отнюдь таким не считала.  

– Вася, не утрируй.

Я закатила глаза.

– Мам, ну, хватит. Или ты договариваешь, или я ухожу.

– В смысле? Куда уходишь? – она напряглась.

– В комнату, – забавно, значит, ждет от меня такого шага? – не боись, из дома пока не уйду.

– Что значит «пока»? Отбрось эти дурацкие мысли! – она отставила наконец стакан и сложила руки на груди защищаясь.

Но так просто я бы уже не слезла. И она это понимала. Устало вздохнув, она принялась теребить верхнюю пуговицу на халате.

– Это я попросила его не общаться, – в ее взгляде читалось раскаяние. – Думала, так будет лучше и для тебя, и для меня.

– То есть? – я не собиралась ее жалеть. – Как ты могла? Ты видела, что я без него скучаю и заставила меня думать, что он – урод?

– Если рвать, то безжалостно и до конца. Иначе боль не даст нормально жить.

Я прыснула.

– А так как есть – нормально?

Ей было больно. Я чувствовала это и добивала.

– Я пыталась. Прости, если где-то недодала.

Ну уж нет.

– О, ты отлично справлялась. Да и советы, вон какие мудрые, раздаешь. Спасибо, учту.

И не желая продолжать этот глубокомысленный разговор, я выскочила вон. Напялив привычно кроссовки в подъезде, я сбежала по ступеням и вырвалась из душного дома во влажную осень. Не разбирая дороги, я неслась по тропинкам, петляющим меж строений, и молилась, чтобы никто из знакомых не встретился мне на пути. Не то, чтобы я боялась их осуждения или, упаси бог, жалости, я боялась того, что могу разрешить себе сделать. Ведь потеряв последнюю опору в лице мамы, я поняла, что скрываться больше незачем. И теперь… Теперь я покажу свою суть в ее самом неприглядном виде. И пить, курить, отдаваться мальчикам направо и налево – определенно меньшая из зол, что я могла раскопать в своей отмирающей душе.