"Нелюбимый" день недели

Понедельник, после воскресения #3 - часть 7

– И вообще, о чем вы сейчас шептались? В чем ты обвинял маму? – Я окинула отца всем свирепством, на которое была способна. Какая бы ни была причина, он потерял право так с ней разговаривать много лет назад. – Может, хватит уже скрываться по углам? Я готова и хочу знать правду.

 Он робко потупил взгляд. Слабак. «Никуда не уйду, всегда буду рядом». Просто слова. Он не видит во мне равного. Драться – да, заискивать и подлизываться – тоже, а честно и в открытую высказаться – нет. Не доросла. Я все еще тот девятилетний ребенок, который машет ему в последний раз из окна.

 Зато неожиданно мама разглядела во мне что-то. Она отодвинула стул и постучала по спинке, мол, присядь. Клокотавшая внутри меня праведная ярость неспешно стихала, уступив интересу. И когда я села, взрослые заняли свои места, как рыцари Круглого стола. Правда, отца я бы Артуром не назвала – для великого правителя он был нерешителен и хил. Уж скорее Кай – хвастун и трус. А жаль. Дарованные ему при рождении королевские задатки были беспощадно утрачены.

Пустым оставался только высокий детский стул Марка, которого я заочно окрестила Ланселотом.

 – Ты права, – начала мама, и я отбросила фантазии, сосредоточившись на ее голосе. – Я слишком долго тебя оберегала, цеплялась за надежду и боялась разрушить мир, что не заметила, как ты выросла. И я очень тебя прошу, – она коснулась моей руки, – помни, как я люблю тебя, и не перебивай, пока недослушаешь.

  Я решительно кивнула, соглашаясь, глядя, как родители собираются с духом, чтобы поведать мне страшную тайну. Ха. Неужели моего происхождения? Я дочь соседа Васьки? Или они взяли меня из детдома и теперь не знают, что со мной делать? Может, хотят вернуть? Если это все, что они прячут, то я рассмеюсь в ответ и заставлю извиниться. Так долго мариновать из-за ерунды. Что может быть нелепее?

 Однако мама все же умудрилась удивить и с первых слов стерла улыбку с моего лица.

 – Когда тебе было восемь, я сильно набрала в весе. Помнишь? 

Роясь в ячейках памяти, я окуналась в прошлое, в детское, что, казалось, уже забыто.

– Такой пампушкой стала, страшно было в зеркало смотреть. – Озорная улыбка осветила ее глаза, которые так и остались печальными. – При этом совсем-совсем не ела, уставала так, что валилась уже в обед, а с утра еле сползала с кровати, словно ночью бегала стометровку. – И снова щемящая сердце улыбка.

Я стиснула зубы, когда острая догадка кольнула сознание. Но я дала слово.

 – Я сваливала все на гормоны, которыми пичкала меня гинеколог, и на какое-то время перестала их принимать. Но изменений не случилось, и вконец потеряв терпение, я сама пошла и сдала анализы. – Она вздохнула. – Может, сделай я это раньше, все было бы по-другому?

Пространство уменьшилось до размеров стола. Тяжелый воздух отказывался проникать в легкие. Я задыхалась. 

– Удивленный терапевт долго крутил бумажки перед носом и все не мог понять, откуда такие показатели. Меня упорно гоняли по кабинетам, пока не отправили в Омск на консультацию. Тогда-то и выяснилось, что моя болезнь серьезнее, чем я думала. И уж точно коварнее.

 – Рак? –  еле слышно выдохнула я, надеясь, что вывод окажется неверным.

 – Он самый, – мама кивнула. – Карцинома.

 Сжимая кулаки под столом, я натянулась как струна. Она, правда, думала, что оберегает меня? Тем, что молчит и притворяется? Правда, думала, что сможет вечно хранить эту тайну, и я ничего не узнаю? Или мне не будет больно? Вопросы витали, кружились в рту, но я упорно держала его на замке. Я слушаю, мама, слушаю…

– Мне сделали операцию, там, в Омске, и несколько курсов химии. Помнишь, я ходила в платочке? А тебе сказала, что решила прическу сменить, насмотревшись фильмов с Брюсом Уиллисом. Ты тогда тоже просила, но я убедила тебя, что отращу длинные волосы, как только начнется весна. И я сдержала обещание.

 Она не врала. В подсознании быстро забегали образы, усердно замаскированные под не имеющие значения. Однобокие и страшные, они были покорежены специально. Я уже тогда чувствовала, что боль когда-нибудь вернется. Поэтому блокировала их. Ломала.

Никогда не задумывались, почему наш мозг работает так странно? Когда уходил отец, я помнила все до мельчайших деталей. Какие на нем были плащ и ботинки. Как он шаркал по асфальту. Как он бросил, уходя: «не переживай, я позвоню». И как не позвонил, тоже отпечаталось сильно. Но когда заболела мама – эти воспоминания пришлось откапывать из-под залежей мелких и неважных радостей, нагроможденных трясущимся от страха автором. Ведь по факту предвкушение боли не равно самой боли, но мы упорно себя ограждаем от того, чего никогда может и не случится. Трусы?

 – А потом я вошла в ремиссию. – Мама горделиво расправила опущенные плечи. – Молодая, уверенная в победе. Я шла с поднятой головой, сжимая в руке заветные бумажки с анализами, и знала, что все будет хорошо. И оно было. – Она восхищенно гладила меня по волосам. – Ты росла, радовала меня, я чувствовала себя отлично. Проходила плановые обследования, сдавала кровь, делала УЗИ. Я была счастлива. А…

 Она замолчала. И никто не осмелился заполнить эту тишину.

 – А полгода назад выяснилось, что он вернулся.

 Я медленно перевела взгляд на отца, не желая терять контакт с мамой даже на секунду. Но раньше, обвиняя его в уходе, я не имела на руках всех карт. И даже при тех известных постоянных, он был по уши виноват. А теперь, когда все карты вскрыты… Как он мог нормально жить, зная, что бросил больную жену?