"Нелюбимый" день недели

Вторник, после воскресения #3 - часть 7

Стрелка часов медленно приближалась к четырем. Я вымыла полы во всех комнатах, протерла пыль, сложила книги в полках. Наташа не мешала, тихо сидела на кухне, изредка поглядывая, как я там.

А я… Я не задыхалась, хотя думала, что буду. Не растекалась по коврам, не мучилась неопределенностью, наоборот, меня распирало от желания. Желания доказать маме, что я хорошая дочь. Что я справляюсь. Что все будет как раньше. И грязная вода, стекающая в унитаз, словно вытягивала из меня беспомощность, наделяя силой.

А что, собственно, такого произошло? Да, мама попала в больницу. Да, это неприятно. Но она молодая и сильная. Ее не сломить. Реанимация не приговор. Я читала, я знаю.

Наташа застала меня, разглядывающую снимок на столе. На фотографии мы на дне рождении тети Клавы: я сижу у телевизора, а мама рядом танцует. Молодая, изящная, уверенная в себе женщина. Она приковывает взгляд не только своим спокойствием и наполненностью, но и жизнью, что бьет в ней ключом. Снимок старый, смазанный и нечеткий, но я люблю его за улыбку и легкость мамы, за мой придурковатый вид, и за счастье, что осталось за кадром.

Он сделан спустя год после ухода отец. И я отчетливо помню его, потому что мама в тот вечер впервые по-настоящему веселилась.

– Вась, мне нужно забрать Марка из сада. Да и ужин скоро, поехали?

– Я еще не закончила, – я повернулась, продолжая сжимать в руках рамку.

– Можно посмотреть? – Наташа двинулась ко мне.

Я протянула ей фото.

– Красивая, – она провела пальцем по стеклу, очертив мамин силуэт. – Когда это?

– Когда Марку исполнился год.

Что-то было в том, чтобы мерить наше несчастье и счастье Наташи одинаково. Что-то ужасное и прекрасное одновременно. И я до сих пор не решила, верю ли я ей настолько, чтобы простить, но однозначно злобы в сердце к ней нет.

– Ну так что? – Она вернула снимок. – Поехали?

Я не хотела уезжать. Ждать маму здесь было логичнее.

– Нет, мне надо еще в маминой комнате прибраться и стирку поставить.

– Может, завтра? Я тебя привезу.

Я покачала головой.

– Наташ, я хочу закончить.

Она понимающе кивнула, но продолжала сомневаться, а я настаивать:

– Мне не десять лет, дорогу до вашего дома я знаю. Приеду на автобусе после семи. Не переживай.

– Не могу, – все же выдохнула она. – Ты уехала со мной, со мной и должна вернуться.

– Мне это нужно, пожалуйста, – я заглянула в ее глаза. Открыто и честно. И кажется, она понимала.

– Хорошо. Если ровно в семь тебя не будет дома, я приеду сюда сама. Не расстраивай меня.

Не скрывая радости, я прошептала «спасибо», поставила снимок на стол и прижалась к мачехе снова. Скоро это войдет в привычку. И почему папа лишал меня этого? Почему не захотел познакомить с семьей раньше?

Коротко попрощавшись и взяв с меня еще раз обещание, Наташа вышла во двор. Я проследила за машиной, и как только та скрылась за поворотом, схватила телефон. Несколько пропущенных от Никиты и два сообщения от Марины.

«Как ты там?»

«Я переживаю. Тебя не закрыли еще в тюряге? А то я и оттуда могу тебя вытащить».

Рассмеявшись в голос, я набрала подругу.

– Привет, тетка в городе? – с ходу спросила я.

– Не-а, – лениво протянула Марина, – укатила с ночевкой к своему.

– Приходи, – мое время было ограничено, поэтому я спешила. – Я дома.

Долго ее упрашивать не пришлось. Спустя полчаса она уже стучала в дверь.

– Я тут кое-чего принесла, – тряся пакетом, она стягивала кроссы, наступая на задники. – Ну как ты?

Проводив подругу на кухню, я вытащила из холодильника колбасу, масло и хлеб.

– Я не знаю, как я. Мне надо, что ты ответила на этот вопрос.

Внимательно оглядев меня со всех сторон, Марина пришла к выводу:

– Нормально, разве только бледна слегка. А так все как обычно.

Я не пила. Не могла позволить градусам затуманить сознание. И хоть раньше я не собиралась рассказывать, необходимость в том, чтобы кто-то, такой же как я, дал оценку всему, что творилось в моей жизни, превысила уровень осторожности. И я поведала об ограблении, о том, что замяли дело, но меня все равно заперли, о том, что у мамы рак и теперь лежит в реанимации, и о том, что отец бросил тогда нас, зная, что она больна. Вывалила все, что было. И почувствовала облегчение. Мне не нужны были слова поддержки или одобрения, мне нужно было знать, что я не сошла с ума и все это действительно происходит со мной.

– Вот он урод, – Марина отхлебнула пенного из стакана, – и тебе еще придется с ним жить.

– Нет, – я отодвинулась, – не придется. С чего бы это?