"Нелюбимый" день недели

Вторник, после воскресения #4 - часть 1

Бабушка Галя стояла позади меня с гребнем. Она приехала сегодня утром на поезде, такая маленькая и потерянная, что я не сразу узнала ее среди толпы других пассажиров. Ее застиранный платочек, повязанный на голове, и поношенное серое пальто с невпопад застегнутыми пуговицами терялись на фоне вагонов. И даже когда я ее заметила, то подошла не сразу. Подождала, пока, несмотря на преклонный возраст, живые глаза сами зацепятся за меня.

И сейчас она чесала мне волосы уже полчаса, медлила, не желая заплетать их как в детстве в тугую косу, но я не замечала этого. По окну барабанил крупными каплями холодный осенний дождь, и все мои мысли были заняты им.

– Они же могут поскользнуться, когда понесут гроб, – я почти не шевелила губами, но воздух пропустил через себя мой стон, а нарисованная воображением картина живо отпечаталась в мозгу.

– Ну, что ты милая, они будут очень осторожны.

Скрипучий старческий голос, раздавшийся прямо у уха, напугал меня. Он был так непохож на бабушкин. Хотя как я могла судить? Я не слышала его уже очень долго.

– Как ты? – Я развернулась. – Мы так давно не болтали. И вообще, мне жаль, что я смогла пригласить тебя только сейчас…

Глубокие морщинки разбежались по ее лицу, а грустная улыбка едва коснулась губ, как тут же и погасла. Бабушка прижала меня к груди и тихо запричитала на только ей понятном языке. А я вдыхала запах свежескошенного сена, теплого парного молока и утреннего тумана… И не плакала. Нет, я вообще не плакала эти дни, сосредоточившись на подготовке к похоронам.

Черт.

Я маниакально занимала голову, лишь бы не оставаться один на один с болью. Я отгоняла понимание происходящего и своего положения, отмахивалась от будущего. Я не жила. Существовала, механически выполняя действия. Дышать. Сидеть. Есть. Помыть посуду. Сходить в ритуальные услуги.

– А ты видела, какие я выбрала платочки? А свечи? Я все-все узнала, все уточнила. Даже с батюшкой поговорила, – я оторвалась от груди и взглянула в глаза бабушке. Будто ее одобрение могло как-то мне помочь.

– И отец был не против?

– Отец? – Я уставилась на дверь, словно он может нас подслушать. Но вряд ли ему сейчас было до меня. Ни он, ни Наташа не стали бы дергать. Столько гостей в их квартире, столько незнакомых людей, и мне было так легко затеряться. – На самом деле всем руководила Наташа.

– Наташа? – удивилась бабушка.

– Угу, – я кивнула. – Он был слегка занят собой. А Наташа и документами занималась, и с ритуальщиками договаривалась, и стол накрыла, – я махнула в сторону кухни, – ты же видела стол?

– Видела, – бабушка обошла меня и снова занялась волосами. – И как он справляется?

Да, в отличие от меня отец совсем расклеился. Он начал пить. И если в первую ночь Наташа разрешила ему, сама принесла бутылку, то в следующую он уже не спрашивал. Мутными глазами провожая жену, меня и сына, отказываясь от еды, глуша стакан за стаканом, он превратился в тень и возрождался, только если слышал имя Вера.

Мне было стыдно за него. Больно. Обидно. Досадно. Противно. Но глядя на его отрешенность, я отчетливо представляла, каким он был тогда. Когда изменил маме. По крайней мере я надеялась, что он был таким. Сломленным, покореженным, истерзанным. И сейчас, возможно, даже сильнее.

– Плохо, – выдохнула я, – ему очень плохо. Поэтому тебя с поезда и забрала я с Наташей. Он бы сесть за руль не смог.

– Поддержи его, – бабушка закончила с косой и положила мне руки на плечи. – Пожалуйста. Не будь, как мама. Не прогоняй его.

Что? Не быть как мама? А чем она могла не угодить? Сжимая челюсть, я старательно сглотнула это. Не стала развивать, осознавая, что бабушка, как и я, переживает горе. Просто каждый это делает по-своему.

Но та не останавливалась:

– Мама перестала мне звонить, потому что я постоянно ее ругала. Знаешь, почему?

Я сжала кулаки, не мигая глядя в окно.

– Она прогнала отца, хотя больше всего на свете мечтала провести с ним остаток жизни. Но она лишила радости не только себя.

Еще одно слово. Я еле держалась. Пожалуйста.

– Она оставила тебя без отца.

Ну же. Добей.

– Она думала только о себе.

– Хватит! – выкрикнула я и ужаснулась. Раздираемая злостью, я была готова драться. Но передо мной все так же стояла бабушка. Седая, чуть сгорбленная, только потерявшая дочь.

А я была слишком воспитана, чтобы бить, пускай и словами, близкого. Будь на ее месте любой другой человек, я бы не медлила. Но не она.

Шагнув ближе, я громко и отчетливо кинула:

– Никогда не говори, что она думала только о себе. Она лучшая мама, и, если бы мне пришлось выбирать, я бы не променяла ее ни одну другую.

Я ухватилась за ручку, дрожа всем телом, зная, что за порогом меня только и ждут сожалеющие взрослые. Желающие поделиться своим сочувствием. Пробежав раздосадованным взглядом по комнате, я выдохнула, готовая окунуться в море чужих слез, когда бабушка воскликнула:

–  Поедешь ко мне жить?