"Нелюбимый" день недели

Вторник, после воскресения #4 - часть 3

Машинально схватив Марка за руку, я выпрыгнула на пыльную землю. Поправила ему шапку и убедилась, что шарф завязан ровно, когда Никита опустился следом.

– Ты знаешь, куда идти? – растерянно протянул он, поглядывая на покосившиеся кресты за забором.

Я неуверенно пожала плечами, потому что не имела ни малейшего представления, в каком направлении двигаться дальше, в очередной раз гневаясь на взрослых, бросивших меня дома.

Позади нас появился Никитин отец.

– Насколько я знаю, новых кладут у западной стены. А сюда только посетителей привозят. Я бы вас проводил, – он неуклюже мял в руках шапку, – но у меня вызов.

– Нет, нет, спасибо, – выпалила я, испугавшись, что он пойдет с нами. Такую делегацию за деревьями точно не спрячешь. – Мы сами. Найдем.

Почему-то сомнений в том, что Никита меня не бросит, не было. Возможно, я подсознательно и сама хотела, чтобы он сжимал мою ладонь, когда я увижу… Когда увижу… Когда…

– Хорошо, я уехал, – кивнул Никите отец и махом запрыгнул в уазик.

Мы проводили его взглядом и одновременно вздохнули, обернувшись на ворота. Кованные, чернеющие от потрескавшейся краски, пугающие своим узором, они гостеприимны распахнули свои двери перед нами. Сжимая Марка за плечи, я инстинктивно подалась вперед и чуть его не уронила.

– А зомби там нет? – встревоженно буркнул мелкий, чем разрядил обстановку.

Я нервно рассмеялась и потрепала его по голове, а Никита протянул руку:

– Давай лапу, и никакие зомби тебе не страшны. Если что, – он подмигнул, – у меня катана под курткой.

– Как у Дэдпула? – удивился Марк.

Смущенный Никита не сразу нашелся что ответить.

– А ты откуда его знаешь? Это не самый известный супергерой.

–  Я много чего знаю, – и шепотом, – про рогазм слышал?

Я подавила смешок и округлила глаза, мол, «не спрашивай», и хвала Никите, уточнять он не стал. Дальше мы шли молча. Я – пристыженная давним порывом развить молодежь, а Марк, наоборот, гордый со вздернутым носом. И только мой друг, казалось, понимал, что ждет впереди.

Сосны и березы, окружавшие нас, уходили верхушками в небо, серое и тяжелое, готовое вот-вот заплакать. Тишина нарушалась только отчаянными и истошными криками птиц, звучащими на кладбище по-особенному страшно. Но мы не поддавались, ведомые узкой дорожкой, петлявшей меж оград. Правда, бодрый и торопливый шаг в ногу (не с Марком, конечно, он семенил так быстро, будто бежал) быстро сменился на осторожную мелкую поступь. Мы постоянно оглядывались и прислушиваясь к напряженному безмолвию, когда наконец достигли стены, пройдя насквозь последнее пристанище тысячи людей. Но так и не увидели толпы.

– Хм. А где запад?

Никита полез за телефоном, пока я оглядывалась в надежде заметить хоть какое-то скопление или услышать шум.

– Кажется, нам туда. – Он указал направо, но я и сама, повинуясь сердцу, уже шагнула в ту сторону.

Я первой увидела толпу и остановилась. На меня тут же налетел Марк, а следом и Никита. Тихое «ой» прокатилось по воздуху, но не пролетело и пяти метров вперед, упав камнем на крышку гроба. Но никто из пришедших проводить маму не обернулся. Никто не услышал, не увидел, не почувствовал, что прямо за их спинами кто-то, кого сюда не позвали. Зато я видела каждого. С опущенными головами и скорбным выражением на лицах они смотрели, как двое рабочих лопатами скидывали землю вниз. Туда, куда уже опустили маму.

И я не успела сказать «прощай». Не коснулась губами ее лба. Не пролила слез, так бережно охраняемых сердцем. Не увидела то ли ей платье надели, накрасили ли губы, причесали ли как она любила. Единственное, что мне оставили – воспоминания… И те – правдивые ли? Хотелось выть, упасть на землю и царапать ее, пока ногти не сотрутся в кровь. Или неслышно лечь поверх крышки и глотать комья, летящие сверху. И потянуть за собой отца, чтоб доказал любовь.

– Пошли отсюда, – Никита тихо возник где-то рядом. –  Они сейчас пойдут обратно этой же тропой. Нас же не должны видеть, верно?

Как он был прав. Всегда прав. Мне бы послушаться, но я не могла отвести глаз, опаляя взглядом отца, стоявшего на коленях. Его беззвучный плач отзывался в душе яростной болью. Нестерпимой, ломающей, тянущей. Ноги словно приросли к выжженной земле и, если бы Никита не дернул сильнее, я бы так и осталась стоять. В пяти метрах от мамы и в миллионе световых лет от отца.

Вырвав нас из заточения удушливого ужаса, когда ужасные ворота остались позади, друг прижал меня к груди и дал спрятаться от круговорота эмоций. Словно знал, что я не выживу. Что не смогу вдохнуть, осознавая потерю. Он ничего не просил, не обвинял. Просто стоял и держал так крепко, как только мог. Показал, что нужна… Что хоть кому-то нужна. Да и Марк продолжал цепляться за руку, будто отпусти он меня, я улечу в небо как шарик. Или как мама.

Из кустов послышался гомон. Как бы тихо люди ни вели себя на кладбище, скрыть их присутствие было невозможно. Взглянув на Никиту, я смахнула слезу и вдруг поняла, что, отпустив его отца, мы остались без возможного пути отступления. Даже если я сейчас вызову такси, вернуться в квартиру раньше гостей не получится.