"Нелюбимый" день недели

Понедельник, после воскресения #5

Особо религиозной меня назвать было сложно. Нет, я знала основные праздники и понимала их значение, и все же встретить меня в эти дни в церкви было бы странно. Да и мама появлялась там только по стечению обстоятельств. Чаще вынужденному. А так как венчаться уже стало немодно, сами понимаете, о чем я.

Если отбросить условности и быть точной, то за свою жизнь я побывала в церкви всего трижды. Первый раз – когда отпевали соседа-деда Валеру, второй – когда договаривалась с батюшкой о маминой церемонии, и третий должен состояться сегодня. Испытывала ли я трепет? Нет. А вот страх…

Все потому, что сегодня была небольшая дата. Или большая, но я не придавала ей должного значения. Или придавала, но сама не до конца осознавала. Черт. Как сложно-то.

Или, наоборот, до невозможного просто.

Все началось еще до того, как я проснулась. Обычно я будила отца, расталкивала, распихивала, так крепко он спал. Однако этим утром, когда я открыла глаза, то в коридоре уже горел свет. Как я поняла? Тонкая полоска проникала сквозь приоткрытую дверь, тянулась через всю постель и попадала точно в лицо. И как бы я ни крутилась, как бы ни пыталась сменить позу, она все равно находила меня. В итоге я сдалась, вытащила из-под подушки телефон и удивленно свистнула. Половина седьмого. Так рано при мне он еще никогда не вставал.

Присев на кровати, я потянулась. До школы оставалась уйма времени, и я спокойно могла еще поваляться, но такой подъем меня не просто не удивил и расстроил. Он ошеломил, напугал меня. До мурашек в коленях.

Я скинула одеяло и поднялась, опустив босые ноги на паркет. Отопление давно включили, но то ли экономили его, то ли дом никак не мог прогреться, и любое касание пола голыми частями тела грозило мгновенным переохлаждением. Поэтому и я, и мама, а теперь и отец с наступлением холодов надевали тапочки. Однако вчера я на свои пролила кефир, и поэтому сейчас единственное, что меня ожидало – это леденящая душу бодрость.

Стремглав пронесясь по коридору, я очутилась в бывшей маминой комнате. Отец за неделю, что провел со мной, успел сделать небольшую перестановку и отремонтировать петлю дверцы шкафа, вечно вываливающуюся при открывании. А еще он, с моего разрешения, конечно, выбросил старый потертый ковер, что лежал у дивана. Я давно просила маму отнести его на помойку, но она никак не хотела с ним распрощаться. С одной стороны, я чувствовала облегчение, ведь просьба моя была наконец услышана, а с другой невероятную тоску, потому как то, что любила мама, должно было остаться как память о ней. Но разве ковер – такая уж большая ценность?

Я огляделась, продолжая топтаться на месте. Заправленный диван, дурманящий запах кофе, шедший от кружки, что дымилась на книжной полке, приглушенный свет лампы. И отец. Полностью одетый. Он стоял у окна и, придерживая занавеску, вглядывался куда-то в даль.

– Ты чего не спишь? – прохрипела я, хотя простуженной не была.

Вздрогнув, он дернул рукой, опустив лоснящуюся ткань.

– А ты почему босиком? – пробежав передо мной, он выскочил в коридор, вернулся спустя мгновение, держа в руках мамину пару, и приказал: – на. Надевай.

Всунув ноги в плюшевые тапки, я перестала дрожать не сразу. Тело привыкало и ныло, просилось обратно в тепло под одеяло, но я дала себе обещание разобраться с этим позже. Я просто ждала.

– Сегодня девять дней, – отозвался отец, не желая растягивать предисловие. – Нам надо в церковь и на кладбище.

Я сделала шаг назад и уперлась спиной в дверь. Действительно. Я же знала. Я считала дни.

– Хорошо, – сглотнув, я удержала голос ровным, – когда? После школы? У меня сегодня контрольная по геометрии.

Пожалуйста, только не говори, что прямо сейчас. Я не боюсь пропустить контрольную, но на встречу с мамой мне надо собраться, настроиться.

– Да-да, – он отвернулся, – конечно, после уроков. Во сколько ты заканчиваешь?

Тряхнув головой, я смахнула наваждение, волнами растекающееся по телу. Кладбище, гроб, куча ненужных людей.

– В два. – Проглотила я слова и тут же повторила громче. – Я заканчиваю в два.

Бесцветный день тянулся бесконечно. Я отвечала на уроках, выполняла задания, шутила на перемене с друзьями. Но мысли мои крутились не здесь и не сейчас, словно я окуналась в бездну. Словно я теряла связь с этим миром.

Может, мне не ходить? Что я могу сказать богу? О чем попросить? Я никогда не искала с ним встречи. Да и не скажу, что сильно верю. Но мама верила. Она любила повторять, что всепрощение и всепонимание – одна из заповедей божьих. То, к чему надо стремиться. Вот только сама она не смогла простить отца, да и меня поняла лишь отчасти. Но я не виню ее за это. Она жила по совести. А значит, и я должна. Продолжить то, что начала она.

Ровно в два я спустилась на улицу. Специально сбежала за пять минут до конца урока, чтобы не встречаться ни с кем. Отец уже ждал меня. Такой же серый, как этот день. Мы молча сели в машину и тронулись в места. Мелькавшие деревья и дворы проносились мимо, не вызывая воспоминаний. Перед лицом стояла только мама.

Кладбище встретило нас ледяным молчанием. Птиц, так напугавших в прошлый раз Марка, слышно не было. Нас провожал вдоль тропинки лишь шелест листьев. Светлая грусть заставляла сердце бешено стучать, а пальцы на руках вторили ему, трясясь от холода, но я не спешила прятать их в карман. Я вообще не спешила, старалась идти в ногу с отцом. Дорогу я конечно же помнила, но позволила ему вести меня, быть главным.

Покатый земляной бугорок да обезличенная табличка. Все, что остается на земле после человека. Нет, если слова, наказы, мысли и чувства еще долго живут в нас самих. Но физически – только горстка песка. Так надо ли переживать о правильности своих дел, если в конечном итоге лишь один пепел? И так ли важна слава, что разлетается после смерти? Не уверена, что задаваясь такими вопросами, я в состоянии на них ответить. Но всегда есть те, у кого можно узнать.