(не)любимый враг

Глава 1 Александра

Сзади ко мне слишком близко прижимается кто-то. Я делаю шаг вперёд, он не отстаёт.

Определить пол несложно: высокий рост и слишком явственный запах мужских духов. Аромат приятный, даже слишком. Но сама наглость этого вторжения заставляет меня закипать.

В какой-то момент чаша терпения переполняется. Я резко оборачиваюсь, готовая выдать возмущённый монолог, но слова застревают в горле.

Холодные насмешливые глаза смотрят прямо в мои, прожигают до самого нутра. Взгляд хищный, лениво-оценивающий..

— Ну что, Саша, готова к тому, что я теперь всегда буду рядом? — шёпот Буйнова касается кожи чуть ниже уха, и мне хочется отшатнуться.

Каштановые волосы чуть взъерошены, словно он только что лениво провёл ладонью по голове вместо того, чтобы расчесаться. Скулы острые, подбородок упрямый, губы изогнуты в привычной ухмылке, от которой у половины девчонок трясутся коленки, а у меня — зубы скрипят от злости. На скулах лёгкий загар, подчёркивающий ледяную серость глаз.

Он выше меня на полголовы, широкоплечий, спортивный, и прекрасно знает, как использовать своё телосложение, чтобы подавлять. На нём простая белая футболка и кожаная куртка, но сидят они так, будто это дорогущий костюм. И всё это, вкупе с наглой уверенностью, сквозящей в каждом его движении, делает его слишком заметным, слишком дерзким, слишком… опасным.

Я ловлю себя на том, что задержала взгляд дольше, чем следовало. Он это, конечно, замечает. Его ухмылка становится шире.

Горячие ладони уверенно ложатся на талию, слишком крепко, слишком по-хозяйски, как будто я уже принадлежу ему. От прикосновения по коже пробегает рой мурашек, не имеющий ничего общего с приятным волнением.

— Отпусти, — шиплю я сквозь зубы, и наступаю ему на кроссовок.

— Не бузи, мелкая, — наслаждается моим бешенством.

Чуть склоняет голову, изучает меня под другим углом, и произносит:

— Привыкай, Касимова. Я теперь рядом надолго.

Боже, какой же он наглый! Каждое его движение, каждый взгляд — сплошная демонстрация того, что он может позволить себе всё. Мало того, что его семья, Буйновы, с моей вечно на ножах, так ему ещё и удовольствие доставляет играть на моих нервах. Даже мой первый день в качестве студентки он умудрился превратить в фарс.

Вот как, скажите, я могу сдержать данное папе слово? Молчать в тряпочку и позволять этому самодовольному типу хватать меня, как ему вздумается? Ага, конечно. Может, ещё блузочку из-под юбки вытащить, чтобы удобнее ему было?

— Иди куда шёл, Буйный, — выплёвываю слова, чувствуя, как щеки вспыхивают от злости. — У тебя здесь нет власти. Так что отвали. Если будешь дальше распускать руки — получишь ответку.

Его пальцы лишь чуть сильнее сжимают мою талию. На губах появляется ядовитая ухмылка.

— Уже боюсь, мелкая. Ты меня укусишь? Как комарик? Или, может, ударишь своим… хм… корявым ударом?

— Откушу тебе ухо, Ван Гог недоделанный! — не выдерживаю, прищуриваясь. — Лучше иди склей кого-нибудь попроще, пока они не поняли, какой ты на самом деле отвратительный. Второго такого шанса у тебя не будет. Разве что ходить потом будешь, завязав хозяйство узлом.

Он хохочет тихо, отчего его смех вибрирует в груди. Наклоняется ближе, дыхание горячее, обжигает кожу возле виска.

— Не завидуй, Сашуль, — тянет он нарочито нежным голосом, и от этого становится только гаже. — Я понимаю, девочкам тоже хочется. А на тебя… ну, кроме меня, никто и не смотрит. Вот ты и нервная. Но если вдруг очень попросишь… я помогу. И научу не падать в обморок от слова «член».

— Пошёл ты! Только через мой труп! — рычу так, что на нас оглядываются. В груди поднимается ярость, и я дёргаюсь, пытаясь вырваться. Его руки словно стальные обручи, держат крепко.

Вокруг толпа давит так, что воздуха почти не остаётся. Максимум, чего удаётся добиться, — это отвоевать пару сантиметров. Но даже эти крошечные сантиметры кажутся победой. Я дышу в спину какому-то незнакомому парню.

Поворачиваю голову, надеясь на просвет, и вижу, как из глубины толпы медленно пробирается какой-то громила. Высоченный, широкоплечий, он рассекает поток студентов, как айсберг холодную воду. С ужасом понимаю, что движется прямо к нам.

Секунды, и толпа толкает Риту в сторону, её крик теряется в шуме голосов, а я остаюсь наедине с ним. Буйнов оказывается вжат в меня так плотно, что дыхание перехватывает.

И ладно бы грудью, это ещё можно было бы пережить. Но бедра тоже прижаты, и там… там точно не фонарик. Это гораздо хуже. От осознания щёки вспыхивают, как в огне.

Извращенец! Он что, и правда возбуждается от наших перепалок? От моих криков, от злости в голосе?

— Отодвинься! — морщу нос, стараясь, чтобы он не заметил, как сердце бьётся слишком быстро. — Мне противно.

А его глаза только темнеют, и ухмылка становится ещё шире.

Я немного лукавлю, когда выплёвываю ему «мне противно». На самом деле, мой предательский организм играет против меня, выставляя на показ всё то, что я хотела бы скрыть даже от самой себя. Дрожащие коленки, сердце, колотящееся где-то в горле, как пойманная птица, дыхание, сбивающееся в хаотические судорожные вздохи. И это я ещё умолчала про тех самых птеродактилей в животе, да-да, именно птеродактилей, потому что бабочки были бы слишком романтичными для встречи с Буйновым.

— А попка у тебя ничего такая, Касимова, — его голос низкий, с ленивой усмешкой, и от этого всё внутри взрывается смесью злости и ещё чего-то, что я категорически отказываюсь называть.

— Не ничего, а идеальная, — поправляю его, даже не моргнув.

— Как я мог забыть, что у тебя самомнение до небес, — он качает головой, будто поражён, но во взгляде видна издёвка.

— Твоё всё равно не переплюну, — я улыбаюсь слишком широко, чтобы скрыть дрожь в губах.

— Моё, в отличие от твоего, подкреплено фактами, — он наклоняется ближе, и я чувствую запах его парфюма. Не дешёвый, тяжёлый, с нотками горечи.

— Ты сейчас о чём? — мои брови взмывают вверх. — О том, что девки трусики скидывают, как только ты рядом оказываешься? Так это потому что они дуры, которых кроме шмоток и путёвок на Бали ничего не интересует. Попробуй не размахивать купюрами, и увидишь, что без денег отца ты пустое место.