Немагия: Запретная академия

Глава 1. Торжество сердец

Глава 1

Торжество сердец

— И ни одного горшка? 

— Ни одного, — мрачно подтвердила я, понимая, что теперь-то меня уж точно никуда не отпустят. 

— Значит, займёшься этим сегодня. — И мачеха, ворча, кинула на пол грязную тряпку, а затем вышла и заперла дверь, оставив меня на весь день с грудой грязной посуды. 

Мне хотелось выть от обиды! 

Ещё вчера я лежала с сильной головной болью, не в силах и просто встать, но она и слышать ничего не хотела! Для неё заболеть — всё равно что умереть, а раз я всё-таки живая, то и нечего мне притворяться, лучше б делом занялась, которое ещё вчера надо было выполнить.

Они взяли меня из сиротского дома к себе год назад, когда мне было шестнадцать, и с тех пор я у них лишь служанка, не более. Пожалуй, единственным плюсом проживания здесь была еда — я могла брать всё, что захочу (и то из-за того, что в первые же дни хозяйке надоело наблюдать за мной, когда мою кухню или прибираюсь в кладовке). 

Моя комната была самой маленькой в доме, после каморок и кладовок. Шаткая кровать, шкафчик у стены, тумбочка у окна, — пожалуй, всё. Но я любила её всем сердцем. После приюта эта небольшая привилегия казалась мне подарком судьбы — нет, я не заслуживаю подобного счастья! (Но оно длилось очень недолго...)

Мачеха содержала лавку, где продавалась различная глиняная посуда — в основном горшки, — которую делал её муж. Я редко спускалась на первый этаж, в лавку, — меня туда обычно не подпускали, загружая чёрной работой по дому. 

И вот в самый большой праздник, когда вокруг все торжествуют и веселятся, а на ярмарке столько всего интересного, я вынуждена сидеть взаперти лишь потому, что нужно горшки эти дурацкие вычистить перед большими продажами! В Торжество, которое я ни разу в жизни не пропускала, сидеть дома... Да ни за что! И пусть потом хоть всю неделю голодом морить будут и горшками этими треклятыми закидают, только не в этот день!   

Я осторожно открыла большое окно и выглянула на оживлённую улицу. Где-то с дюжины человек, нарядно одетых, стояло возле нашей лавки и разглядывало витрину. Ох, как же мачеха будет зла, когда сегодня вечером ей нечем будет пополнять опустевший прилавок — и это в праздничные-то дни! 

Привыкнуть к постоянному шуму было несложно (ну а что ещё остаётся, когда живёшь на Торговой улице). Намного сложнее было отвыкать от сиротских повадок, преследовавших меня даже в совершенно иных условиях. Но я смогла избавиться от них. Стала другим человеком. 

Кряхтящие повозки катились туда-сюда, поднимая пыль в воздух, а запряжённые лошади громко топали копытами, проносясь мимо. Иногда на нашей улице появлялись и кареты, но изнеженная знать, сидящая внутри, вызывала у меня лишь отвращение. 

Сбегаю же не впервые, так что волноваться нечего. Надо лишь приноровиться. 

Внизу, слева от окна, была чья-то крытая конюшня (мачеха не терпит животных), а на уровне окна — чердак с дырой от пола до потолка, использующийся в роли сеновала. Я набрала в лёгкие побольше воздуха, взобралась на неустойчивый деревянный карниз, оттуда вскарабкалась левее, по узкому каменному выступу на стене, словно для побега и существующего, а там и прыгнула со всего размаху на противоположную сторону, прямиком на кучи сена под чужой крышей. 

Да, да, да! Свобода! 

Немного, правда, порвала платье в и без того плачевном состоянии, но Торжество того стоит. Я точно знаю. 

***

— Лина! — услышала я знакомый, такой родной голос позади, а ностальгические воспоминания нахлынули яркими картинками. Только таким людям я позволяла сокращать "Асцелину" — и приёмные родители к ним не имели ни малейшего отношения. Вообще только он к таким людям относился...

Я была удивлена, несмотря на то, что проходила рядом с сиротским домом. Сирот не меньше загружали работой с утра до ночи, я это прекрасно помнила. Просто в этот день отчего-то туда потянуло, вот и решила пойти длинным путём.

Вспоминая то время, жалела лишь о том, что многого понапридумывала себе, оттого и разочарование в приёмных родителях стало катастрофическим. Да, первые дни были самыми тяжёлыми — я так истосковалась по друзьям... 

Не успела обернуться, как Август примчался ко мне, подхватил на руки и закружил в объятиях. 

— Август, — прохрипела я, перестав смеяться, и оглядела его с ног до головы, всё ещё не веря, что мы наконец встретились. 

Высокий, статный, широкоплечий — просто богатырь какой-то! Но волосы, тёмные, как смоль, нос, явно сломанный ещё в детстве, еле заметный шрам на щеке, и, конечно, большие карие глаза, — всё осталось как прежде. Сто лет с ним, моим названым братцем, не виделась — и тут такое!  

— Совсем не изменился, — наконец выдавила я. 

— Да ну? — усмехнулся он, теперь тоже изучая меня глазами (хоть постоянно и отводил взгляд, но от меня ничего не скроешь). — А ты чего слоняешься, как оборванка? 

Эти слова, даже если и должны были, не задели меня. Мы выросли вместе в сиротском доме и знали друг о друге всё... Знали... Столько воды утекло, и как я боялась, что его потеряю! Осталась бы совсем одна. Нет, никогда на него не обижусь! 

— Сбежала, — заговорщицки поведала ему, хватая за руку. — Боже, как я рада, что сбежала!

***

Лежать в телеге, набитой сеном, жуя яблоко, и радоваться жизни, которая ещё утром казалась сущим адом, — это ли не счастье? 

В сиротский дом — ладно, приют (мне не нравится это слово) — заходить не собиралась. Вызову только неловкость. Настоящие друзья сами уже давно нашли бы меня... Воспитанники не приёмные дети, на которых могут навалить работы за троих (если, конечно, повезёт, как мне).

Не могу поверить, что Августу в день его "освобождения" подарили телегу, а соседский конюх, который был нам всем как отец, — настоящую, резвую, молоденькую лошадку! Вот уж неплохо начал, не то что я, забытая всеми и запертая в четырёх стенах. Ну а что, лучше уж свободным спать под чистым небом.