Немая целительница

Глава первая. Та, что помнит чужую боль

Дождь в Нижнем Городе никогда не падает вертикально. Он находит щели, залетает сбоку, хлещет так, будто лично обижен на каждого, кто ещё не промок до костей. Узкая улица Ветреных Кошельков к восьми вечера пустеет — только редкие тени скользят вдоль стен, прижимая к груди краденое или честно заработанное, что в этих краях почти одно и то же.

Мира сидит на пороге своей мастерской — не мастерской даже, а бывшей угольной кладовой, которую она выменяла у старого трубочиста на исцеление его подагры. Дверь низкая, чтобы войти, надо нагнуться. Но снаружи на ржавом крюке висит рваный синий лоскут — знак для тех, кто ищет лекаря без платы. Мира не берёт монет. Только истории. Только лица. Только тупую, жгучую боль, которую потом будет носить под рёбрами час, день, иногда неделю — в зависимости от того, насколько глубоко болезнь въелась в чужую плоть.

Она красива. Это первое, что замечают все, даже когда корчатся от лихорадки. Тонкие брови, тёмные волосы, стянутые в тугой узел на затылке, шея длинная и бледная, как у статуи, которую откопали в болоте. Но глаза... глаза у Миры старые. В двадцать три года в них такая усталость, будто она присутствовала при каждом рождении и каждой смерти в этом квартале. И рот. Она не улыбается. Потому что не слышала своего голоса с двенадцати лет, и забыла уже, каково это — смеяться или произнести чьё-то имя вслух.

Сегодня к ней приходят трижды.

Первый — мальчишка-трубочист, лет десяти, с рукой, замотанной в грязную тряпку. Под ней — ожог от раскалённой сажи. Мира не спрашивает, как и почему. Она берёт его ладонь в свои, кладёт вторую руку поверх, и закрывает глаза. Тёплое, злое жжение перетекает в её пальцы, поднимается к локтю. Мальчишка всхлипывает — от облегчения. А Мира чувствует, как на коже вспухают волдыри. Через минуту его рука чиста, розовата, будто ничего и не было. Свою она прячет за спину — там саднит, будет болеть до утра. Она кивает мальчишке. Он убегает, не сказав спасибо. Ей не надо.

Второй — женщина с красными глазами, торгует на рынке рыбой. У неё болит в груди, где-то глубоко, кашель с кровью. Мира знает эту боль — приходила уже от трёх торговок с той же улицы. Чахотка. Проклятая, липкая, как паутина. Мира лечит её дольше: кладёт ладони на грудную клетку, чувствует, как лёгкие женщины трещат, как сухая глина. Вытягивает. Кашель прекращается, но Мира теперь кашляет сама — коротко, глухо, в кулак. На губах выступает привкус железа. Женщина плачет, целует ей пальцы. Мира мягко отстраняется и показывает жестом: уходи. Не за что.

Она ждёт третьего.

Он приходит, когда дождь превращается в стену воды и даже крысы попрятались. Мира видит его ещё издалека: высокий, в плаще с чужого плеча, шаркает левой ногой. Не местный. Такие сюда не ходят, если только не горят от боли или от отчаяния. Он останавливается напротив, не решаясь подойти ближе. Капюшон низко надвинут, но Мира успевает заметить острый подбородок и губы, сжатые в нитку.

— Ты та, что лечит задаром? — спрашивает он. Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который привык приказывать, но сейчас старается быть тише.

Мира кивает. Достаёт из кармана фартука грифельную доску и коротко пишет мелом: «Покажи, что болит».

Он смеётся — невесело, больше похоже на кашель.

— Всё болит. Внутри. Снаружи. Там, где не видно.

Он сбрасывает капюшон. Мира смотрит на него и понимает: такой красивый мужчина не должен выглядеть так, будто его переехала телега с приговором. Лет тридцать, тёмные волосы, глаза — странного серого цвета, почти стального. На левой скуле свежий шрам, только-только затянувшийся. Но не это главное. Главное — он пахнет магией. Не приторно-сладкой, как у фокусников с ярмарки. А горькой, металлической, какой пахнут старые проклятия и несдержанные обещания.

Мира пишет снова: «Садись. Что с тобой?»

Он не садится. Он смотрит на неё долго, пристально — так рассматривают вещь на рынке, прикидывая, сколько выгадать.

— Говорят, ты забираешь болезнь себе. А что, если это не болезнь? Если это... зависимость?

Мира замирает. Она лечила ломку один раз, год назад. Это было хуже чумы. Наркоман-алхимик пил серебряную настойку для зелья бессмертия, она сожгла ему печень и разъела нервные узлы. Мира вытянула. Три дня потом не могла разогнуть спину, потому что тело помнило, как его скручивает нечеловеческая боль. И самое страшное — ей понравилась эта боль. Зависимость передалась. Она пила настойку мысленно, просыпалась с желанием вколоть себе что-то в вену. Прошло только через неделю.

Она пишет: «Опасно. Ты умрёшь, если я вытяну. Или я умру. Не надо».

Мужчина читает, кривит губы.

— А если я заплачу не монетой? — Он делает шаг, теперь они почти вплотную. От него пахнет дымом и ещё чем-то пряным, корицей, что ли. — Говорят, у тебя есть одно желание. Невысказанное. Его можно исполнить, правда?

Мира хмурится. Она не любит, когда кто-то знает про неё больше, чем нужно. Отступает на шаг, в дверной проём.

— Ты хочешь заговорить, — продолжает он тихо. — Я знаю про женитьбу. Про того, кто полюбит. Я могу стать этим человеком.

Она замирает. В горле — привычный сухой комок, который не проглотить. Сердце бьётся где-то у самого горла, пульсирует в висках. Она не знает, кто он. Вор? Убийца? Аристократ, бегущий от долгов? Или просто сумасшедший?

Она выводит мелом дрожащей рукой: «Ты меня не любишь. Ты меня даже не знаешь».

— Узнаю, — пожимает плечами. — А любовь... это дело времени. Или сделки. Ты вытянешь мою ломку. А я дам тебе голос. Идёт?

Мира смотрит на его руки. На правой — кольцо с тусклым камнем, какой-то знак. На левой — тонкие шрамы, как от игл. Ей не надо спрашивать, чем он зависим. Она видит. Магическая игла. Серебряный эликсир, который даёт силу на час, а потом высасывает жизнь.