Немизида

Прививка свободы

Суд напоказ стал новым национальным спортом. Рейтинги взлетали до небес, подсадив граждан на самый жестокий и честный сериал в истории — собственную жизнь.

Стало модным разбираться в работе прокуроров и адвокатов, а имена судей знали лучше, чем фамилии футболистов. И я, Тимур Бектыбаев, журналист и мобилограф газеты «Сегодня», был в самой гуще этой новой золотой лихорадки.

Когда правительство, столкнувшись с переполненными тюрьмами, нашло «лёгкое решение» — выпустить «менее опасных», сделав их ещё безопаснее, — я понял: вот она, главная сенсация года.

Интернет разрывало от различных заголовков: «укол от насилия», «прививка от педофилии». Только самый ленивый блогер не снял рилс на эту тему. Но освещать это дело буду я.

Место в первых рядах и право снимать эксклюзивный репортаж я вырывал, не жалея глотки.

И вот я здесь. Сижу на жёстком деревянном стуле в тюрьме «Чёрный беркут», в окружении лоснящихся чиновников и напряжённых врачей. Смотрю через толстое стекло на комнату, окрашенную в больничный голубой цвет. Запах свежей краски, смешанный с запахом белизны, заполняет лёгкие. Руководство зоны в спешке готовило помещение. Выветриться и высохнуть до конца оно не успело — судя по запачканному костюму любопытного мужичка, так неудачно облокотившегося о окрашенную стену.

Он жадно рассматривал комнату за стеклом. Её запах стерильности, казалось, просочился и сюда, забиваясь в ноздри и смешиваясь с дорогим парфюмом сидящей рядом шишки из министерства. Душное маленькое помещение было заполнено шестью свидетелями. Старый кондиционер не справлялся со своей задачей. Все быстро расселись по местам. Первый ряд. Плотно к стеклу. Разговоров не было — лишь шум кондиционера, жужжание одной любопытной камеры и тихий щелчок моей.

Красные лампочки камер мигают со всех углов, как глаза голодных хищников. Не многовато ли?

Хотя, думаю, в самый раз, чтобы уловить микроэмоции заключённых. Моя-то камера точно уловит всё, даже каплю пота, что скапливается у виска женщины в лиловом костюме. Ей явно некомфортно — судя по поджатым губам, она брезгует, в то время как её глаза, жадно осматривающие комнату по ту сторону стекла, жаждут зрелища. Противоречивая натура. Думаю, все здесь собравшиеся в душе мазохисты, лишь немногим отличаемся от заключённых… Тем, что прячем свои пороки за благочестивостью. Почему-то от этих мыслей становится мерзко — настолько, что кажется, будто одежда стала скользкой. Такой же, как и вся эта ситуация с гуманизмом…

Сегодня двенадцати заключённым сделают «прививку свободы», как её тут же окрестили в народе.

Пробник.

Эксперимент сроком в год. Если эти двенадцать будут паиньками — шанс получат и другие. В сети уже шутили, что скоро придумают прививки от воровства и каннибализма, и тут же восхваляли Китай с их действенной «прививкой в 2 юаня». Тут тоже спорно — красть даже под страхом смерти продолжали. Думаю, человечество не вылечить от пороков — только держать в узде или страхе…

Моя работа — держать руку на пульсе этого безумия. И порой мне кажется, что я заразился им. Равнодушием. Я стал просто сторонним наблюдателем. Гурман. Я как тот кореец, что ест острое — и ему хочется ещё острее. Моя слизистая и восприятие сожжены сюжетами и правдой жизни.

Дверь в процедурной скрежещет. Вводят первого. Я навожу камеру смартфона, ловлю в фокус его лицо — предвкушающая ухмылка, бегающие глаза. Худощав. С виду обычный мужик… так думаешь, пока не вспоминаешь, за что он сидит. Сколько на его совести женщин? Только женщины ли? Он не боится. Он ждёт. А я пытаюсь не задавать себе вопросы, которые отвлекают от работы.

Медсестра в белом халате подходит к нему. Её движений не видно за спинами конвоиров, но я слышу, как щёлкает вскрываемая ампула. Обычная ампула и шприц, стандартная десятка. Создалось ощущение что колят обычный укол. Нет фантазийного эффекта, привитого голубым экраном. Нет уколов пистолетов. Обычный укол в почти обычном процедурном кабинете…

Тишина в обоих помещениях — лишь колонки передают шорохи вскрываемых упаковок и бульканье спирта во время обмакивания его ватой. Укол в вену. Быстро и буднично. Один за другим.

Двенадцать.

На огромном экране, висящем над нашими головами, появляются двенадцать окон. Двенадцать клеток, в каждой из которых сидит человек, ждущий свободы. Я готовлюсь писать репортаж о том, как гуманизм победил, как технология спасла бюджет…

В комнате наблюдения сильные мира сего оживились. Они поворачивались друг к другу, тихо шепча поздравления с удавшимся экспериментом. Слышались вопросы: о проверке «подопытных» на воле, о том, кто будет курировать, как это отразится на бюджете города, возможны ли сторонние вливания и обяжут ли предпринимателей обеспечивать бывших заключённых работой. Всё это жужжание журчалок не отвлекало меня от репортажа «Прививка свободы».

Но уже через пять минут я понимаю: этот репортаж будет совсем о другом.

Крик.

Страшный.

Поклон боли и безумия…

Свидетели почти одновременно вздрагивают. Их глаза расширяются от ужаса. Женщина прикладывает руку к губам, не отнимая взгляда от стекла, за которым разворачивается нечто. Мужчины кричат, вскакивая с мест, гримасы брезгливости на их лицах. Для галочки — один лишь возглас:

— Прекратить…

Никто не отвёл взгляда — жадного до чужой боли, ловящего каждое ломкое движение, каждую судорогу предсмертной агонии. И после этого они называют нас, журналистов, охотниками за падалью и новостями.

Мы всего лишь те, кто приносит и показывает ужасы этого мира — на белом блюде с цветочной каймой, к завтраку, обеду и ужину. Ведь новости должны быть свежими…

В седьмом окне человек начинает биться головой о стену. Он почти сразу разбивает её в кровь, щедро орошая стену алыми каплями. Его не останавливает противный треск собственной черепушки. Лишь когда он размазывает головою кровь по стене широкой лентой, падает навзничь. Тело всё ещё в конвульсиях.

В третьем — тело выгибается в дугу с таким хрустом, что, кажется, я слышу его даже через стекло. Глаза замирают напротив нас и закатываются, показывая белки…